Жизнь в нескольких эпохах. Публикация седьмая

Любовь Агеева (Вахрамеева)

10 мая 2026 года

В этот день, 20 лет назад, не стало моего папы, Владимира Дмитриевича Вахромеева. Решила довести до ума уже написанную главу из моей книги, которую планирую издать до ноября нынешнего года, которая посвящена моим родителям, их роли в моей жизни. 

Все мы родом из детства

Человек не растет как трава на поляне. Кто-то конкретно формирует его внутренний мир, определяет его взгляды, в целом – мироощущение. Думаю, человек заблуждается, когда думает, что сделал себя сам. Возможно, в отдельных случаях так получается, но чаще всего «делают» нас родители. Их уроки порой куда полезнее школьных.

Все мы родом из детства. Истина банальна, но это именно так. Многие годы я писала о воспитании детей в семье и не раз убеждалась, как она верна. Особенно остро человек осознаёт это в старости, когда видит своих детей и внуков и понимает, в чем они — его продолжение, а в чем — как привитая ветка на старой яблоне.

У моих родителей не было «программы воспитания» детей, никто их этому не учил. Не было в Отрадном театров, концертных залов и музеев, которые очень помогают в этом деле. Они воспитывали прежде всего своей жизнью – делай, как я, не делай, как я — вот и вся методика. Когда однажды школьный учитель пения посоветовал маме отдать меня в музыкальную школу – я была запевалой в хоре, родители этого не сделали. У них не было на это денег. Правда, в деле воспитания у родителей было много помощников: учителя, родственники, соседи.

Если обобщать коротко «секреты» нашего с братом воспитания, можно выделить несколько важных вещей, во многом повлиявших на мой характер.

Тогда любой советский человек ставил общее выше личного. Этому учили в школе, с киноэкрана, в радиопередачах. Так нас с братом учили родители. Не то, что сегодня, когда всё наоборот – личное выше общественного.

В нашей семье не знали, что такое праздность. Участок при доме, огород за городом, дача – а это значит постоянная работа на земле. Конечно, не всегда это для нас с братом было в радость, но куда деться?!

Отсюда третий важный урок: мы с раннего детства поняли силу слова НАДО. Помню, когда я пошла в первый класс, умер в нашей деревне – Верхнем Челяеве – мамин папа, могучий богатырь дед Аксентий, и меня отправили в зиму к бабушке, чтобы помочь ей пережить беду. Мои возражения слушать никто не стал – надо. И таких случаев было много.

Наш дом всегда был хлебосольный. Сколько помню, у нас на каждый праздник были гости. И мама умудрялась накрыть стол, даже когда в кармане вместо денег был кукиш. Она была хорошей стряпухой. К нам порой приходили специально отведать ее блинов, пельменей или знаменитого вахрамеевского курника. Что такое курник, жителям Казани объяснять не надо, поскольку здесь очень популярен маленький курник — биг белеш, правда, делают его не только с куриным мясом, как делала мама, но и с картошкой.

С курником была связана целая церемония. Как правило, взрослым за столом наливали по рюмочке. Папа срезал верхнюю часть пирога, чтобы можно было достать его содержимое – удивительно вкусный бульон. Когда бульон исчезал, курник резали на большие куски, покрытые мясом, и раскладывали на персональные тарелки.

В моем архиве сохранилась видеозапись «золотой свадьбы» родителей. Я тогда взяла с собой видео-камеру, и брат оставил для памяти не только дружный хор за праздничным столом, но и родителей, которых теперь уж нет, и Макаровых: папину сестру Машу с мужем Юрой, приехавших из Красноярска-45 (их уже тоже нет), и другую родню. Порой в кадре звучит дуэт. Какая свадьба без песен?

Начинала то Маша, то мама. Пели они на два голоса, изредка меняя тональность, да так точно — слово учились этому делу, как минимум, в музыкальной школе. Увы, моя дочь и уж тем более внук тех песен не знают. И частушки теперь поют только со сцены.

Я не унаследовала эту хлебосольность, хотя гостей принимать люблю, но мой стол с маминым не сравнишь. Помогает продукция современных супермаркетов, чаще всего «Спар». Наши застолья, чаще не семейные, а с приглашением коллег, очень напоминают редакционную летучку — все разговоры о работе. И нет уже ни песен за столом, ни плясок под гармонь.

Как мне кажется, наблюдая, как родители общаются с людьми, я многому научилась — и терпимости, и умению понять, простить, помочь в трудную минуту, не дожидаясь просьбы. Сильнее было влияние мамы. Конечно, мы не вели с ней умных разговоров на отвлеченные темы, но сколько в ней было житейской мудрости и такта, как тонко и точно она понимала ситуации, в которые попадала сама и ее близкие... Выходит, не образование определяет наличие этих качеств.

По долгу службы приходилось интересоваться судьбами сотен людей, с которыми чаще всего связывали лишь недолгие минуты знакомства, заведенного по редакционному заданию. Странно было обнаружить, что никогда вот так, с пристрастием, не расспрашивала про житье-бытье собственных родителей. Хотя они, уверена, были бы не менее интересными собеседниками.

Обычно журналисты останавливают свой выбор на людях с оригинальными биографиями. В этом отношении жизнь моих родителей ничем особенно не примечательна. В ней было всё, что пришлось на долю их поколения. Военное лихолетье, по счастью, задевшее их только одним крылом (отца призвали в армию, когда шли последние месяцы войны), бедность послевоенной деревни, толкавшая людей на поиски лучшей доли в городе, радости и горести современной жизни, которую моя мама так и не поняла. Она не могла уразуметь, как это – нет социализма и СССР, сердилась, когда узнавала, что за вызов врача надо платить.

О том, как складывалась их жизнь, я узнала из папиных воспоминаний. Он написал их в 2001 году, после инсульта, когда правая рука уже не слушалась, но он научил работать левой. Непросто было разобрать эти каракули, но я это сделала, когда решила сделать из них брошюрку, которую назвала «История моей жизни». Она была напечатана небольшим тиражом, для родственников и знакомых. Один экземпляр отнесла в музей Отрадного, когда была у родителей в гостях.

Он был рад, как ребенок, когда в очередную поездку в Отрадный я привезла эту книжечку с воспоминаниями и стихами, которые он неожиданно стал писать на старости лет. Стихи были, прямо скажем, нескладные, но я ему об этом никогда не говорила. В редакцию «Вечерней Казани» приходило много графоманов, и я всегда терялась, с трудом находя слова, чтобы объяснить, почему их творения нельзя напечатать в газете.

Папа рассказал о своей жизни много того, чего я не знала. Про деревенскую жизнь и вышкостроение, про свою рабкоровскую работу в городской газете и про людей, с которыми работал. Не утаил и подробностей довольно сложных взаимоотношений с мамой. Отец был искренен, писал всё честно, в том числе и о том, что омрачало их с мамой жизнь. Но более всего меня тронули его воспоминания о войне.

Я родилась в 1946 году и войну знаю только по рассказам родственников, книгам и фильмам. Послевоенное время с его лишениями не оставило в моей памяти никаких следов. Видимо, это свойство детской психики – видеть вокруг только хорошее.

«Если бы не было войны, я бы получил и высшее образование. Учеба мне давалась легко, и я любил учиться. Ну, а если бы у меня было высшее образование, то я был бы большим человеком. Талант руководителя у меня был превосходный. Работая прорабом, начальником подготовительного цеха, я понял, что мне нужно повышать образование. Подтолкнуло меня к этому и поступление в Коммунистическую партию.

В вечерней школе я стал учиться в 7-м классе, а в 9-м классе возраст и условия работы заставили меня из школы уйти. Потом вместе с земляком Михаилом Панкратовым мы пошли сдавать экзамены в вечерний нефтяной техникум, но не сдали: вечернего образования и 8-ми классов оказалось недостаточно. И мы пошли на подготовительные курсы при этом же техникуме, а после их окончания успешно сдали экзамены и начали учебу. Закончил я два семестра, но обстоятельства не позволили больше учиться.

Если бы я не уехал в Белоруссию, то обязательно бы окончил нефтяной техникум», — писал он.

Наверное, тысячи его ровесников могли бы написать такое – в 1941 году их жизнями распорядилась война. Великая Отечественная смертоносной косой прошла практически по каждой семье, и моя не была исключением. Воевали и, к счастью, вернулись домой мой дед и дядя с папиной стороны.

Дмитрий Гаврилович, мой дедушка, папин отец

Дождались дома моего дядю с маминой стороны – Кочеткова Петра Аксентьевича. Не беда, что он вернулся калекой, больная рука беспокоила его практически всю жизнь. Главное – вернулся живым!

Но не пришли домой еще три сына, которых проводили на фронт Анастасия Ивановна и Аксентий Степанович Кочетковы. Двое уже были женаты, Дмитрий, 1918 года рождения, даже дважды. У Владимира, 1922 года рождения, осталась дочь Люба. Александр был самый молодой, 1925 года рождения. Как горько шутила мама: «Он даже поцеловаться с девушкой не успел». Ещё не было у него девушки.

Мама — Клавдия Аксентьевна — не раз вспоминала события тех лет, а более всего – вечную боль своей матери – Анастасии Ивановны. «Почему только сердце не разорвется?!» – вопрошала она у божницы с иконой. Не просто потерять трех сыновей, а не иметь понятия, где они преданы земле, в каком аду сгинули,— боль вдвойне...

Замечу кстати, что пропавшие без вести были в ту пору как бы под подозрением. А, может, в плену? А может, дезертировал? Это еще больше рвало душу людей, получивших такие повестки.

Баба Настя до последнего своего часа (она умерла в 1967 году) ждала сыновей. Тем более что однажды начали приезжать на Родину те, кто не вернулся домой после плена. Она так и не поверила, что сыновей уже нет на белом свете.

Родители мамы - Аксентий Степанович и Анастасия Ивановна Кочетковы

Когда главный военный архив стал принимать запросы на поиск бывших фронтовиков, мои родители обратились в Подольск, откуда пришла радостная весть (если это можно назвать радостью): места захоронения двух Кочетковых — Александра и Дмитрия — найдены. Мы узнали об этом из письма Центрального архива Министерства обороны СССР, полученного в сентябре 1981 года.

Мама и папа сумели поклониться праху одного из маминых братьев. В 1982 году их пригласили на День Победы в Смоленскую область, в село Сычёвка, где покоится в братской могиле на северо-западной окраине Дмитрий Аксентьевич Кочетков. Потом родителям прислали фотографии с траурного митинга возле захоронения.

Следы Александра Кочеткова нашлись в Польше. Маме сообщили, что ее брат скончался от ран 17 марта 1945 года и захоронен в городе Браусбер — ныне польский город Бранёво. Информацию о боях на севере современной Польши я прочитала в журнале «Пшекруй». Я тогда изучала польский язык и выписывала этот журнал — в первые годы перестройки была такая возможность. Через редакцию послала запрос в Польский Красный Крест. В апреле 1983 года (дата написания – 12 апреля) из Управления по розыску Исполкома Общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР маме сообщили, что все воины, погибшие на этой территории, в 1954 году перезахоронены на советском воинском кладбище в городе Бранёво, расположенном на границе с Калининградской областью.

Потери Красной Армии в Польше были огромными – по официальным данным, 600 тысяч погибших. После войны на ее территории остались сотни могил советских солдат, одиночных и братских.

Маму поляки пригласили приехать в Бранёво на праздник Победы 9 мая 1983 года. Для мамы и папы такая поездка была делом немыслимым. Пока копили деньги, в Польше начались исторические события, закончившиеся сменой государственного строя. А потом распался социалистический лагерь, и пути наших стран разошлись. Больше приглашений из Бранёво маме не присылали, да и вряд ли бы я посоветовала родителям ехать в Польшу, поскольку к русским там в те годы относились, прямо скажем, не очень хорошо.

На братском кладбище побывала я. Это случилось в августе 2010 года, когда я была в очередной раз в гостях у своих польских друзей – Вальдемара и Люцины. Потрясение, которое я испытала, словами не передать. Кладбище, действительно, братское, поскольку там почти нет, да и не могло быть, одиночных могил. Это огромное поле, где захоронены останки, по разным данным, от 31 до 34 тысяч человек, в основном советские воины. Как сообщает Википедия, на кладбище 250 массовых захоронений и одиночных могилах. Далеко не у всех установлена личность, фамилии большинства из погребенных неизвестны. В момент моего посещения Бранёво были известны имена пяти тысяч погребенных, в два раза больше, чем в 80-е годы, когда мама узнала, где похоронен ее брат. Это одно из самых крупных воинских захоронений в Европе. Можно сказать, в Бранёво лежит население целого города, подобного Отрадному.

Фамилии погребенных записаны в специальных журналах, в которых указаны конкретные места гибели. Как это ни странно, фамилии моего дяди в журнале не оказалось. Пришлось обращаться в польский Красный Крест – и в журнале была сделана соответствующая запись.

Кладбище в 2010 году было ухоженным – огромные зеленые газоны по обеим сторонам парадной аллеи, которая ведет к памятнику, аккуратно пострижены, аллея подметена. С двух ее сторон небольшие символические надгробия. На некоторых – имена и фамилии, кое-где с портретами. Как мне пояснили в администрации кладбища, таблички устанавливают родственники, навестившие Бранёво. Предложили выбрать надгробие для дяди и мне. Я выбрала место неподалеку от мемориала – композиции из трех памятников. Мой выбор зафиксировали в регистрационном журнале.

К сожалению, снова попасть в Бранёво не удалось. И вряд ли смогу это сделать еще. Так что надгробие Александра Кочеткова до сих пор без имени.

 Трудно сказать, что стало с этим кладбищем сейчас, когда между нашими странами в очередной раз обозначилась глубокая пропасть. В наших СМИ сообщается, что мемориал в майские дни посещают российские дипломаты — значит, кладбище в порядке…

А вот Владимира Кочеткова мы так и не нашли. Из Центрального архива Министерства обороны в сентябре 1981 года маме подтвердили, что рядовой Кочетков, уроженец Сок-Кармалинского РВК (ныне РВК Северного района) Чкаловской (ныне Оренбургской) области, пропал без вести в феврале 1943 года. Похоронку прислали на основании донесения командира отделения 200 сп (стрелкового полка) 2 сд (стрелковой дивизии).

Если я правильно определила место службы Владимира Кочеткова, то воевал он во второй гвардейской стрелковой дивизии, которая с 1 по 20 января 1943 года прошла с боями 300 км, освободив от немецко-фашистских оккупантов города Нальчик, Ессентуки, Кисловодск, Черкесск и еще 56 крупных населенных пунктов. С 9 февраля по 16 марта 1943 года дивизия участвовала в Краснодарской наступательной операции. Значит, мамин брат погиб в ходе этой операции.

Подробнее в очерке Одна семья на фоне общей беды

Как и все призывники 1945 года, папа считал себя ветераном Великой Отечественной войны и очень был рад, когда это подтвердили официально. Если бы не он, я бы так и не поняла, зачем им нужно это официальное признание. Для социальных льгот – можно подумать. Но для папы они ровным счетом ничего не стоили, да и не воспользовался он ими практически. Просто фронтовиками он и его одногодки стали, надев шинели – по духу, по готовности бежать врукопашную и умереть, если понадобится. Не на фронтах Отечественной, так в боях с Японией.

Сегодня для нас это просто высокие слова, а тогда, в 1945-м, это была еще суровая реальность.

Когда с фронта стали возвращаться в Верхнее Челяево участники войны, молодежь позвали в ремесленные училища.  Для мирной жизни нужна была какая-то мирная специальность, профессия, ведь подростки в военные годы не учились. Стране требовались рабочие руки для восстановления разрушенного войной народного хозяйства. Для того времени это было полноценное образование.

Мой отец попал в ремесленное училище в городе Бугуруслане. Получил профессию слесаря по нефтяному и буровому оборудованию. В то время в Поволжье нашли нефть, и организаторы образования упреждали спрос на нефтяников.

Веселый деревенский гармонист к тому времени уже женился, но к месту работы сначала поехал один. Мы с мамой оставались в деревне.

Наша семья в 1954 году. Я - первоклассница

Его направили в трест «Ставропольнефть» объединения «Куйбышевнефть», в строительно-монтажную контору, расположенную в поселке Зольном. Контора эта занималась обустройством нефтяных промыслов. «Женщины и пленные немцы копали траншеи, а мы сваривали трубы, укладывали их в траншеи», — писал папа в своих воспоминаниях. Со временем он смог перевести в Зольный всю семью, то есть маму и меня. Так для меня закончилось деревенское детство. Мама говорила, что тогда мне еще не было пяти лет.

Папа был сначала мотористом на сварочном агрегате. После долгих просьб его перевели слесарем в контору глубокого бурения, где зарплата была побольше. Но жизнь в волжском поселке не пришлась по нраву его организму – как по расписанию, его постоянно трясла малярия. И семья была вынуждена вернуться в деревню, откуда отца забрали в армию. Служил он в авиационном полку – авиамехаником. Хотел остаться на сверхсрочную службу. Нравилась ему работа авиамеханика.

В своих воспоминаниях папа написал об армейской службе всего один абзац: «Служил я после окончания училища авиамехаников в авиационных полках – механиком по приборам. Сначала на станции Сеща Брянской области. А в зиму перевели нас в город Бобруйск, из Бобруйска – в Зябровку Гомельской области, оттуда я был демобилизован после четырех лет службы».

О том, почему не остался на аэродроме, он не вспоминал, даже когда я просила. С маминых слов знала, в какую неприятную историю он попал тогда. Дело в том, что отец чуть было не оказался за решеткой. Однажды самолет, который он отправлял в полет и в котором летело на важное совещание много крупных военачальников, потерпел крушение. Обвинили в этом его, авиамеханика. Отца спасло только то, что кто-то остался жить и его смогли допросить. Но из авиации папа ушел. Возможно, именно тогда он впервые нашел утешение в хмельном зелье, из-за которого случилось много его, да и наших тоже, бед.

После армии отец вернулся к жене и детям в Верхнее Челяево — в это время уже родился брат Саша. Но отец быстро уехал в Куйбышев, устроился на авиационный завод, слесарем в сборочный цех, где собирали самолеты. С середины 1960-х годов завод начал выпускать гражданские Ту-154 (серийно — с 1968). Абсолютное большинство этих авиалайнеров, составивших основу гражданской авиации СССР в 1970-1980-х, было изготовлено именно на этом предприятии.

Жили мы недалеко от завода, в Зубчаниновке, поселке с деревенскими домами и деревенским бытом. Снимали квартиру в одном из домов, по сути – угол. Спать мне приходилось в одной комнате с хозяйским сыном.

Из этого времени остался в памяти лишь  дед Аксентий, который приезжал к нам по зиме в гости и привозил огромный жбан с мороженым молоком. Как ему удавалось сохранить такой драгоценный подарок в долгой дороге, не представляю. Ведь от Верхнего Челяева до Куйбышева расстояние – будь здоров!

Наша маленькая семья: мама, папа, я и брат Саша

Семья переехала в поселок Муханово, когда там нашли нефть, в 1954 году. Там уже жили Михаил Панкратов и Аня Локтева, двоюродная сестра мамы, земляки родителей.

 В нефтяники отец попал не сразу. Сначала работал простым рабочим на стройке, получил свою первую в жизни жилплощадь – комнату в 11 квадратных метров на четверых в двухкомнатной квартире. Когда из Хабаровска приехали родители отца с его сестрой Машей, нас стало семеро. Папа построил для них деревянный сарай, который служил спальней. В Отрадном тогда началось строительство индивидуального жилья, и папа взял на себя участок земли, на котором можно было построить дом для родителей.

Папа тогда работал на кирпичном заводе в селе Чёрновка, который еще строился. Выучился на слесаря полуавтоматов, обслуживал оборудование для производства кирпича. Через три года стал сменным мастером в формовочном цехе, потом главным механиком. Получил от кирпичного завода двухкомнатную квартиру в новом двухэтажном доме на улице Ленина.

Помню, мама сетовала – квартиру дали на кудыкиных горах. Она очень часто удивляла нас с братом новыми словами и выражениями. Новыми они были для нас, а для родителей – привычными. В Верхнем Челяеве все так говорили. Можно было записывать и включать в словари просторечной лексики. Но тогда это не было для меня предметом профессионального интереса. Мы с мамой вспоминали такие словечки много позднее, когда она уже жила со мной в Казани и мы тренировали ее угасающую память.

Сегодня столько плохого говорят о коммуналках. Мне пришлось дважды жить в таких квартирах – и воспоминания самые добрые. На Промысловой с нами через стенку жила немецкая супружеская пара. Ее звали тетя Полина, как звали мужа, не помню. Мы больше с тетей Полей общались. У соседей был сын моего возраста – Леня. Тетя Поля часто была нам с братом как нянька – кормила, поила, приглядывала, чтобы не набедокурили (это больше брата касалось), ведь мама работала.

Когда потом мы жили на улице Ленина нам с братом, как и на Промысловой, было нескучно. Нашими соседями была семья Комновых, тетя Таня с дядей Гришей, а у них были сын и дочь. С этой семьей родители дружили и тогда, когда разъехались по другим квартирам.

Были вещи, которые папа вспоминать не любил. В основном это касалось каких-то серьезных жизненных невзгод. Один из таких случаев я помню хорошо. Тогда мне было уже лет шесть.

Начало ноября, у меня скоро день рождения. Осень тогда была холодной, и в этот день шел первый снег. Он падал на нашу мебель, на огромные узлы, в которые мама впопыхах собрала одежду, обувь, посуду. Нас выселяли из квартиры, которой мы совсем недавно так радовались.

Папа был на работе. Команда «выселятелей» выбрала это время сознательно – чтобы не мешал. Вытащили наш нехитрый скарб во двор и уехали, забрав нашу мебель. Куда девать всё остальное, родители думали уже после возвращения отца. Самое необходимое занесли к тете Тане. В их квартире мы и кантовались какое-то время. Пока папе не дали комнату в бараке на окраине Отрадного.

Отец с не проходящей с годами обидой вспоминал, какой несправедливостью ему показалось это выселение. Куда только он не жаловался, дошел до Верховного суда РСФСР, писал Жукову, Ворошилову, Калинину – никто не помог. Папа грешил на несправедливые законы, ведь выселили нас по решению суда. Но ему отвечали – выселили законно, ведь квартира была служебной.

Так семья заплатила за конфликт отца с директором кирпичного завода. Папа признался в своих воспоминаниях, что был виноват – без причины не вышел на работу, из-за чего простоял формовочный цех. Но он почему-то вступил в пререкания с начальником, видно, тот что-то обидное сказал. Слово за слово – и папа решил уволиться. Тогда его и попросили освободить квартиру.

Если квартира была служебной, то почему об этом отцу не сказали, когда давали ордер? А может, приказ об этом был подписан задним числом, для суда? И почему выселяли нас так стремительно, в зиму? Так велико было желание директора завода наказать строптивого главного механика? Вопросов много, и отец на них не отвечал. Сразу переводил разговор на другую тему, когда я начинала говорить об этом.

Но, как мне кажется, тот случай сидел занозой в его памяти не только потому, что нас выселили. Дело в том, что в суде обоснованием выселения «на улицу» служил тот факт, что семье есть где жить. И это было правдой. К этому времени родители отца построили себе дом на земле, которая была записана на отца. В судах не придали значения даже тому, что родители жили по сути в сарае, не посмотрели на то, что Дмитрий Гаврилович Вахрамеев был участником Великой Отечественной войны.

О том, что родители отца тогда отказались приютить нашу семью, хотя бы временно, я узнала не от него, а от мамы. Баба Катя объясняла это тем, что так отцу будет легче получить квартиру на новой работе. С начала 1957 года папа работал слесарем Вышкомонтажной конторы (ВМК), организованной годом раньше, потом его сделали бригадиром. Может, и верный был расчет, но, как мне кажется, для папы это стало большим ударом.

Через какое-то время нам дали неплохую по тем временам комнату в бараке. Это был уже барак улучшенного типа: он имел всего четыре квартиры, и все с отдельным входом, с водой и туалетом. Комната у нас была большая, 24 квадрата, похожая на пенал. Нас вскоре стало шестеро. После смерти деда Аксентия родители перевезли к нам бабушку Настю, а потом перебрался в Отрадный из деревни племянник мамы Анатолий Кочетков, сын ее брата Петра. В нашей квартире, кроме нас жила еще семейная пара. Но они редко бывали дома, поскольку оба были геологами.

За бараками, в микрорайоне, который до сих пор зовут «Колыма», были сплошь индивидуальные дома. Их тогда решили строить и в городах. Родители тоже решили обзавестись своим домом. Строили дом своими силами, то есть своими руками и на свои деньги. Хорошо, что у папы в то время была неплохая зарплата. Накоплений не было, поэтому экономили на всем. Летом перебивались на окрошке, зимой – на картошке.

Дом наш стоял (и до сих пор стоит) на улице Киевской. Спустя много лет рядом, через два участка, купил дом мой брат. Как-то мы с ним напросились в гости к новым хозяевам – и поразились, какой он внутри маленький. А в детстве каким огромным казался!

Когда родители переехали в Белоруссию, в город Светлогорск, дом продали. Но именно он снится мне по ночам как родовое гнездо. Отсюда я уехала в Казань, здесь жила последние недели перед родами в 1967 году и месяц после них. Мама как будто чувствовала неладное, предложила рожать в Отрадном. Поскольку роды были очень тяжелыми, а после выписки из больницы я сильно заболела, она не раз благодарила Бога, что я приняла такое решение... В Казань мы вернулись с дочерью Леной уже после моего выздоровления.

Дом стал последним пристанищем для бабы Насти. Незадолго до моих родов ее парализовало, и она уже больше не вставала с постели. Мама вынуждена была забрать ее, больную, с собой в Светлогорск, где уже жил папа. И она там почти сразу умерла. Так что на могилы своих дедушек и бабушек я ходить не могу. Дед Аксентий похоронен в Верхнем Челяеве, папа с дедом – в Отрадном, баба Настя – в Светлогорске, баба Катя – под Красноярском. Жизнь раскидала по свету многие семьи. Не то, что раньше, когда в одном доме жило до трех поколений.

Папа многие годы работал бригадиром, прорабом, начальником участка. В вышкостроении это как начальник большого цеха. Сохраняю в личном архиве его Почетные грамоты за разные годы. От руководства вышкомонтажной конторы, горкома КПСС и горисполкома. В ноябре 1963 года в ознаменование 46-й годовщины Великого октября «за высокие производственные показатели, достигнутые в социалистическом соревновании», его фотография была на городской «Доске почета».

Сколько помню, он всегда что-то придумывал. Считался одним из лучших рационализаторов вышкостроения. Когда сидел над очередной технической головоломкой, всегда сожалел, что у него нет хорошего образования.

Папа в 1947 году

Мы мало знали о его работе. Разве что порой мама шутливо рассказывала нам, как он ночью, во сне, командует: «Вира! Майна!». Смысл этих слов я поняла позднее, когда вместе с отцом смотрела по телевидению документальный фильм о вышкостроителях. Медленно двигалась по шоссе вслед за мощными тягачами красавица-вышка. Как могла передвигаться вот так, в стоячем положении, такая махина, не пойму до сих пор. Вышку обычно тащило более десяти тракторов. Как вспоминал отец, земля в этот момент дрожала от натуги, как живая.

Тросы, которые связывали вышку с тракторами, были короткие. И вот однажды один из них оборвался, как тонкая струна. Вышка упала прямо на трактор, подмяв под себя и машину, и тракториста. После этой трагедии тросы стали делать длинными, чтобы в случае аварии трактора были недосягаемыми. Это было в самом начале освоения нового технологического процесса, который экономил много времени и денег.

Так хотелось верить, что вышка впервые «пошла» по отрадненской земле. Теперь знаю, что впервые это случилось в Татарии. В Отрадном этот процесс усовершенствовали. И папа в этом участвовал.

В его воспоминаниях, юбилейных статьях, написанных им для газеты «Рабочая трибуна», я прочитала некоторые подробности его работы, узнала о некоторых фактах, связанных с историей освоения нефтяных месторождений Куйбышевской области. Первые буровые строили по полгода, используя при этом до сто кубометров пиломатериалов на каждую. И всё это потом пропадало. Благодаря внедрению технических средств научились экономить. Сроки строительства буровых сократились до шести дней. Появилось очень много других технических новинок: автоматизировали спуско-наладочные операции, внедрили гидромешалку и гидроциклоп, появились более мощные вибросита (установки, предназначенные для фракционного отделения песка, гравия, цемента), полностью перешли с дизелей на электропривод. Фундаменты уже не заливались – укладывались железобетонные блоки, которые использовали по многу раз.

В статье «40 лет городу Отрадному» папа вспоминал, что в 1954 году в поселке Муханово было только пять улиц. Всё жилье, все промышленные объекты возводились на его глазах. Почти всю жизнь он проработал на одном месте, в одной конторе. Это ему пригодилось позднее, после инфаркта. Врачебная комиссия ВТЭК определила ему инвалидность по II группе на год. Потом его перевели на III группу, по которой уже можно было устроиться на работу. В вышкомонтажной конторе ему нашли дело по силам – он стал служащим отдела кадров. Кем он только не работал —подменял инженера техники безопасности и диспетчеров, с 1983 года работал инженером производственно-технического отдела ВМК, был шефом трудных подростков, дежурил в пункте общественного порядка, работал в городском Совете ветеранов войны и труда. На пенсию по возрасту не ушел, работал еще 10 лет. Был слесарем в котельной, с июня 1988 года сторожил теплицу завода железобетонных изделий. На том заводе отметил свое 60-летие. Сохранилась Почетная грамота по этому поводу.

А однажды отец начал писать в газету «Рабочая трибуна». Ее редакция находилась там же, где когда-то работала я, в бараке на Ново-Куйбышевской улице. Но тогда газета называлась «Трудовая жизнь». Когда «великая» хрущевская административная реформа закончилась и партийные комитеты снова стали сельскими и городскими, в Отрадном снова стала выходить газета с названием «Рабочая трибуна».

 Как вспоминал папа, всё началось с моей заметки в газете «Волжская коммуна». Я написала ее, чтобы публично поблагодарить врачей, прежде всего Н.Г. Косову, заведующую кардиологическим отделением Отрадненской больницы, которые вернули отца к жизни – инфаркт был обширный. А потом папа сам написал заметку в «Рабочую трибуну» под заголовком «Сердце под защитой».

Вскоре после этого появился повод для следующей заметки: намечалось заселение нового дома на улице Ленина, и работники ЖЭКа организовали выдачу ордеров на квартиры прямо у подъездов, чем сильно повысили настроение новоселам. С этой заметкой отец опять пошел в редакцию «Рабочей трибуны», к редактору Вазулю. Тот предложил сотрудничать с газетой. С тех пор почти 20 лет папа писал обо всем увиденном и услышанном в городе. Писал на самые разные темы, о каких-то важных событиях, о людях. Однажды записал воспоминания старожилов Отрадного к юбилею города.

Получалось не всегда хорошо, но фактуру собирать он умел, и в редакции из его заготовок легко делали полноценные газетные материалы. Он вспоминал об этом так: «Первые мои статьи были несовершенны, и их во многом поправляли сотрудники редакции, а Вазуль давал мне уверенность в том, что в дальнейшем буду писать лучше, и я поверил ему. Мои статьи стали публиковаться чаще, я находил в них свои недостатки и исправлял их в дальнейшем. Когда со временем я вошел в ритм этой интересной работы, я понял, что духовная жизнь намного богаче материальной».

В папе вдруг обнаружился кипучий общественный темперамент. Он увлекся рабкоровской работой, и его фамилия стала часто появляться на страницах городской газеты. Сохранились две Почетные грамоты внештатному корреспонденту Владимиру Дмитриевичу Вахромееву: одна редакционная, вторая – от Отрадненского горкома и горисполкома. В апреле 1978 года «Рабочей трибуне» исполнилось 20 лет, и городская власть отметила грамотой журналистов и рабкоров. 

Выходит, у папы были способности к творческой работе, просто они до поры до времени дремали. А у меня их заметили вовремя. Так некоторые факты моей биографии, ранее казавшиеся случайными, выстроились в логичную цепочку. И мой общественный темперамент нашел объяснение¸ и выбор профессии журналиста теперь не казался совсем уж случайным. Во время моих приездов домой у нас с папой стали возникать темы для «профессиональных» разговоров.

Удивительно, как сильна была его воля, когда отец мужественно сопротивлялся болезням — сначала инфаркт, потом инсульт. И как мало её было, когда он боролся с распространенным среди мужчин недугом. Алкоголиком он себя не считал, но домой часто возвращался «подшофе». Из-за этого у них с мамой были проблемы. И хотя их бесконечные скандалы как-то проходили мимо нас с братом – мама не выясняла отношений при детях, всё равно мира в доме не было. Однажды папа ушел из семьи. Думаю, что мама сама его выгнала, когда устала от постоянных ссор и подозрений в неверности. Ради детей терпела все. Мы с Сашей родителей помирили.

К сожалению, со временем пристрастие отца к зелью заметили на работе. Видимо, оставаться в конторе, да еще на высокой должности начальника цеха, ему было стыдно, и он принял приглашение принять участие в разработке нового нефтяного месторождения в Белоруссии. Так они с мамой оказались в городе Светлогорске, недалеко от Речицы.

Обустроились на новой квартире. Впервые нашла хорошую работу мама. До этого она мыла полы в магазине, которым заведовала тетя Таня, наша соседка, потом вместе с ней работала на обувном складе ОРСа, где им приходилось поднимать тяжелые ящики с обувью. Нам с братом мамина работа на складе очень нравилась. Потому что мама изредка приносила домой что-то вкусненькое – то мороженое (круглый год - это же невиданно в те времена!), то арбуз или дыню (летом рабочих складов отправляли на овощные поля). Тетя Таня разрешала маме брать нужные товары «в кредит». Пишу в кавычках, потому что такой услуги в СССР тогда еще не было. Это было очень кстати, например, перед первым сентября, когда надо было готовить нас к школе. Мама расплачивалась по мере возможности. Насколько помню, в это время дома больших денег не было.

Лишь дважды мама работала в радость – когда была  в гостинице Светлогорска дежурной по этажу и когда дежурила у входных дверей в здании Отрадненского филиала Куйбышевского нефтяного института. В гостинице ее даже повысили в должности – она стала старшей дежурной. Согласилась на предложение директора не сразу, но, видимо, он не сомневался, что мама справится.

Жаль, что через 6 лет родителям пришлось вернуться в Отрадный – у мамы началась астма. Места возле Светлогорска болотистые – Полесье. Впрочем, жалеть об отъезде из Светлогорска не приходилось. Мама, вернувшись в Отрадный, быстро забыла, что такое астма. Отцу дали для нее путевку в южный санаторий – помогло. Даже хорошо, что уехали. В 1986 году, после катастрофы на Чернобыльской АЭС, Гомельская область оказалась в зоне слабого радиоактивного загрязнения. Людей не отселяли, особых льгот населению не давали, но что такое последствия Чернобыльской трагедии, здесь знают хорошо. Родственники Люси, жены брата, живут там до сих пор.

Довольно легко родители поменяли квартиру в Светлогорске на такую же в Отрадном. Саша с семьей позже тоже вернулся в город. Жить бы да жить, но начались постоянные возрастные болезни, прочие неприятности.

Как мне кажется, в Отрадном родителям всё-таки жилось лучше – было много друзей и знакомых. Как говорила мама, ее в городе каждая собака знает. Когда я после смерти папы в 2006 году перевезла ее в Казань – словно рыбу из реки вытащила.

Папа довольно рано стал инвалидом. Сначала, в 47 лет, из-за инфаркта, когда его спасли чудом, благодаря тому, что к тому времени в Отрадном создали первоклассный кардиологический центр. Он показал чудеса жизнестойкости. Много занимался лечебной гимнастикой, ходил на лыжах, ездил на велосипеде, работал в саду. Можно сказать, сам вытащил себя из болезни, как барон Мюнхгхаузен из болота. Только тот за волосы, а папа с помощью физических упражнений.

Отец много лет после инфаркта не пил, а потом снова стал прикладываться к рюмке. После трудного разговора со мной он вдруг решил уехать из Отрадного и какое-то время жил где-то в далекой тайге. Нефтяник никогда не останется без работы. Писал грустные письма, но домой не возвращался. Ждал, когда позовет мама. Конечно, она позвала.

Началось безмятежное время, без скандалов, когда всё сосредоточено на внуках, на даче, на огороде, где родители по-прежнему сажали по весне картошку, хотя уже не было в этом необходимости. Как не было нужды в ягодах и помидорах, которые отец каждый год посылал мне с казанским поездом. Ведь всё можно было купить в  казанских магазинах.

 Я пробовала отказываться, хотя помидоры с их дачи были, конечно, вкуснее магазинных. Поскольку отцу всё тяжелее было отправлять такие посылки – собрать, упаковать, доехать на электричке до Куйбышева, почти целый день ждать поезда Куйбышев – Казань. Но папа слышать не хотел. Посылки он передавал с проводницами, когда коробку, когда ведро. Вознаграждение они получали тем же — ягодами, помидорами. Возил до последнего, когда случился инсульт…

Мама стала ему и нянькой, и опорой. Отец был довольно грузный, и переворачивать его было непросто. Ведь еще не было современных кроватей для лежачих больных. А в последний год его жизни она сама заболела. Мне приходилось метаться между Казанью и Отрадным, благо позволяла тогдашняя моя начальница – заведующая кафедрой истории и связей с общественностью технического университета, где я работала. Профессор Сабирова, Дания Киямовна, сама когда-то ухаживала за больной матерью, знала, что это такое. Она разрешала мне по два-три месяца отсутствовать на работе, потом я возвращала свои часы коллегам, которые работали вместо меня.

Помню, папа очень боялся, что мама умрет раньше него. Вот фрагмент из его воспоминаний, посвященных ей:

«В принципе я доволен, что у нас с женой прошла такая жизнь. Дети у нас хорошие, внуки тоже. Где-то были неурядицы в быту, в жизни, но ведь без них ни у кого жизнь не прошла. Как началась у нас семейная жизнь, так мы ничего не видали кроме работы и забот. Начинали с ложки, ножа и тарелки, спали на раскладушке, но потом все само собой наживалось, получили квартиру… Во всех текущих житейских делах мы мало замечали смену года, природу и т.п.

Удивляюсь терпенью своей жены – Клавдии Аксентьевны: как она могла всё это вынести? Я доволен своей женой. Она у меня хозяйственная, справедливая, умная, строгая, веселая и добрая к своим детям, внукам, которые у нас жили каждое лето, пользуясь прелестями ягод и фруктов на нашей даче. Старалась быть хорошей свекровью и тещей».

Чего греха таить, у мамы к нему были другие чувства. Как-то, когда папы уже не было в живых, она попросила, нет - потребовала, чтобы я похоронила ее в другом месте. Пришлось ей напомнить, что в их семейной жизни было много светлых страниц. 

Обиды с годами ушли. Она умерла, однажды увидев отца в дверях своей комнаты. Сказала: «Позови Володю, он за мной пришел...». И через месяц ее не стало.

Я с отцом и братом Сашей

В 90-е годы к обычным житейским темам для нашего краткого семейного общения во время моего приезда в Отрадный добавилась новая. Перестройка заставила думать о политике даже тех, кто был от нее далек. Родители задавали много вопросов о том, что происходит в Казани. Центральные газеты писали о притеснениях русских в Татарстане, и они, естественно, опасались за меня. Одним из первых читателей книги «Республика Татарстан: новейшая история», которая вышла в 2000 году, стал папа. К этому времени он уже точно знал, что русских в Татарстане не притесняют.

Происходящее мы воспринимали практически одинаково. Осуждали, когда видели, как много неправды в публикациях о прежней жизни. Правда, родители не очень верили в то, что тогда говорили с трибун и писали в газетах, но моих надежд на новую жизнь не разрушали. Мы разошлись во взглядах только раз – в оценке президента России Бориса Ельцина. Семья раскололась пополам: я с мамой Ельцину не доверяли, а для папы с братом он был светом в окошке. А когда жизнь всё рассудила, папа, можно сказать, возненавидел Ельцина, как личного врага. Всегда обидно обманываться... Он даже большое письмо о своих разочарованиях в «Рабочую трибуну» написал, но там публиковать его отказались… Как он возмущался: а как же свобода слова?..

Помню, как папа переживал, когда в 1991 году перестала существовать КПСС. Меня это сильно удивило, потому что по отношению к партии он произнес в наших разговорах немало бранных слов. И я его тогда не переубеждала, хотя к тому времени сама имела партбилет.

Дело в том, что папу из КПСС исключили. Так его наказали за аварию на буровой, которую  строили на его участке. Тогда погиб человек. У папы потом долго вычитали деньги из зарплаты на содержание его детей. Отец считал это наказание несправедливым. Не потому, что не чувствовал себя виноватым. Просто он слепо выполнил распоряжение своего начальника, но оно было устным, и тот на суде от своих слов отказался. Никакие обращения – в Куйбышевский обком КПСС, в ЦК КПСС – не помогли, и папа оказался вне партии. А когда ее не стало, очень переживал.

Возможно, папин горький опыт стал мне уроком – я никогда приказов сверху слепо не выполняла.

Однажды папа почему-то потерял желание жить, уже ни в чем не видел смысла. Я узнала это в телефонном разговоре: у меня умер муж, и папа позавидовал ему. И сразу накинулись хвори. Года хватило, чтобы они его победили. 10 мая 2006 года его не стало. Я написала на прощанье некролог для городской газеты «Рабочей трибуны», в котором были такие слова:

«Он учил нас «делать другим добро», хотя сам не раз встречался с черствостью и равнодушием. Можно много говорить о честности и справедливости, о хорошем отношении к делу, о необходимости быть порядочным. А можно просто жить по этим принципам, как жил Владимир Дмитриевич, чтобы следом идущие дочь и сын, а через них – его внуки и правнуки восприняли их как единственно возможную норму.

У Владимира Дмитриевича Вахромеева есть кому перехватить эстафету. И хотя никто и ничто не восполнит нашей потери, этот скорбный час с еще большей очевидностью доказывает: он прожил свою жизнь не напрасно. Закончилась история его земной жизни – теперь она будет продолжаться в нашей памяти».

Привыкшие к труду, к заботе о близких, родители с трудом смирились со статусом одиноких пенсионеров. Дети выросли, живут самостоятельно, даже внуки уже большие. Можно, наконец, пожить для себя. Но, как оказалось, они так жить не умеют. Они часто наставляли меня: мол, не надо быть такой активной, пора подумать о покое, поберечь здоровье и так далее и тому подобное. Но бывали моменты, когда я бы могла сказать им то же самое. У меня не раз была возможность убедиться, что характером я – в папу и маму.

Сегодня ясно осознаешь, что ты обязан родителям не только самим фактом своего существования, но и укладом всей жизни, в мелочах весьма отличной от родительской, но в главном всё же схожей. В чем-то мне повезло больше, чем им – моя жизнь пришлась на более благополучные годы. В чем-то я до них так и не дотянулась. Например, мама так и останется для меня примером беззаветного служения семье, детям – у меня с этим сложнее. Для семьи  деловая, перегруженная работой мать – не подарок.

Я очень на нее не похожа. Ради близких мама всегда была готова жертвовать собой. Меня это всегда восхищало. Мне казалось, что я на это не способна. Правда, когда были времена проверить, как говорится, на вшивость, я всё-таки ставила на первое место не работу, а семью. Моей дочери с малолетства приходилось во всём обходиться самой. Я могла помочь только деньгами. Правда, в трудные 90-е годы, когда зарплату не получали ни она, школьный учитель русского языка и литературы, ни ее муж, конструктор одного из казанских НИИ, это было большой поддержкой.

Когда мне понадобилась помощь в воспитании маленькой дочери (трудно было работать и учиться заочно), мама и папа, не задумываясь, предложили привезти Лену к ним, в Светлогорск.  Когда я писала дипломную работу в Казанском университете, история повторилась уже в Отрадном. И хотя большую часть детства Лена жила в Казани, с моими родителями у нее сложились особые, теплые отношения, которых обычно не бывает, когда внуки живут отдельно.  

Мама всю свою жизнь прожила для других – для мужа, для детей, для внуков, для племянников. Она из тех, кто себя любить не умеет. И как только сил не стало, жизнь для нее обесценилась. Может, потому и случился инсульт, что она была очень угнетена своим новым положением. Болезнь жестко приковала ее к постели, но изредка она порывалась мне помочь – помыть пол, посуду, испечь блины, налепить пельменей, в чем была большая мастерица.

Один из последних снимков мамы

Остаток жизни мама прожила в ожидании смерти. Ее не радовали даже близкие. Было очень тяжело смотреть на то, что старость и болезнь делают с человеком. Мама – счастливая и радостная на снимке Владимира Зотова на моем 50-летнем юбилее, вся в цветах – и мама в постели, сухонькая беззубая старушка с изможденным лицом… Эти два разных человека – моя дорогая и любимая мама.

В нашей семье не были приняты ласковые слова и «телячьи нежности», и моя любовь к ней на излете ее жизни выражалась утилитарно: мама жила после инсульта целых четыре года, и это требовало постоянной заботы о ней. Это была жизнь с постоянными ограничениями, с сиделками – ведь я работала.

Увы, неумение мамы любить себя передалось и мне. Но если ее жертвенность была направлена на семью, то у меня – на работу. Ее главное предназначение на этой земле было в другом – быть женой и матерью.

Читайте в "Казанских историях":

Любовь Агеева. Жизнь в нескольких эпохах

Жизнь в нескольких эпохах. Публикация вторая

Жизнь в нескольких эпохах. Публикация третья

Жизнь в нескольких эпохах. Публикация четвертая

Жизнь в нескольких эпохах. Публикация пятая

Жизнь в нескольких эпохах. Публикация шестая

 Жизнь в нескольких эпохах. Публикация седьмая