Художник, несущий людям радость

Николай Беляев

30 октября 2025 года

В художественной галерее «Хазинэ» ГМИИ РТ 30 октября открылась юбилейная выставка Алексея Аникеёнка «Путь к признанию», посвященная 100-летию со дня рождения художника.

Алексей Аникеёнок (1925-1984) – живописец, монументалист, член Союза художников СССР, яркий представитель неофициального советского искусства 1960-х годов. На юбилейной выставке в ГМИИ РТ представлены более 70-ти произведений живописи из собрания музея, а также «Галеев-Галереи» (Москва), галереи «Дом-Арт» (Казань) и частных коллекций.

Последняя такая выставка в Казани была в 2012 году. «Казанские истории» о ней писали — Эта книга – памятник художнику Алексею Аникеёнку.

Ее открытие проходило в форме презентации книги казанского поэта  Николая Беляева «Поэма солнца. Памяти художника Алексея Авдеевича Аникеенка», в которой он собрал   не только документальные свидетельства и воспоминания, но и стихи, в том числе собственные. Издать книгу тогда помог Наиль Валеев, в ту пору вице-президент Академии наук РТ.

Считаем уместным опубликовать по случаю выставки несколько фрагментов этой книги, чтобы казанцы, впервые встретившиеся с фамилией АНИКЕЁНОК, могли представить человека-вселенную, сумевшую в суровые годы массовых ограничений прожить жизнь так, как он хотел сам. Книга дает представление о том, как непросто это было.

Книга — это не только авторский текст Николая Беляева, через восприятие которого мы по-новому начинаем смотреть на художника, но и письма, в которых не только событийные подробности, но и отзвуки впечатлений о них, воспоминания других деятелей культуры, короткие и пространные, иногда в виде больших интервью.

 Автор размещает их фрагментами по мере своих размышлений об Алексее Аникеёнке. Мы видим художника глазами профессоров Булата Галеева и Светланы Жигановой, известного историка и краеведа Аллы Гарзавиной, журналистки Надежды Сальтиной

С особым интересом читаются воспоминания коллег живописца:  Рустема Кильдибекова Владимира Попова, Михаила Салмина, Фарид Якупов и другие.

Ценно то, что в книге можно прочитать и отзывы тех, кто не воспринимал творчество художника, кто видел в его картинах «пессимистическое  отражение действительности». Как правило, это цитаты из газетных рецензий на выставки, в которых он принимал участие.

Завершают книгу поэта Николая Беляева «Поэма солнца», которую поэт писал всю жизнь, начиная с 1961 года, и несколько его стихотворений. Поэта не об Алексее Аникеёнке, а о времени, в которых они жили, о том, что они видели и чувствовали.

Наиль Валеев. Предисловие

А.А. АНИКЕЁНОК и Н.Н. БЕЛЯЕВ

Недавно узнал я, что известный казанский поэт Николай Нико­лаевич Беляев уже несколько лет назад подготовил к печати книгу о не менее известном казанском художнике Алексее Авдеевиче Аникеенке (1925—1984), которая втуне лежит в письменном столе автора-составителя и нескольких его друзей-приятелей, обещавших на тех или иных условиях издать ее. Но, увы... Воз и ныне там! Вроде все нормально и понятно: что-то не сложилось у людей, но за державу обидно, т.е. за почтенного и достойного человеческого уважения авто­ра и его большой труд, который всем нам нужен, который многих из нас сделает лучше.

Замечательный художник А. Аникеенок, который, как и полагается настоящему художнику (писателю, композитору) на Руси, и при жизни настрадался от всякого рода чиновных гонителей, коллег-завистников, и после ухода в мир иной никак не может получить должного внима­ния, уважения и вполне заслуженной славы, наконец. После 10-летия отчаянной борьбы за право видеть и отображать мир по-своему, не как все, Аникеенок вынужден был искать, где «оскорбленному есть чувству уголок», и из любимой Казани перебирается в конце 1969 — начале 1970 года в древний Псков.

Его друг поэт-художник Н. Беляев в начале лихих 90-х, опасаясь, что русскому поэту неуютно будет в суверенном Татарстане, решил с семьей податься поближе к главной столице. И совершил абсолютно непрактичный обмен хорошей казанской квартиры на домик в деревне — в селе Ворша Владимирской области, со множеством проблем для не приспособленного к сельской жизни русского интеллигента. Сель­ская идиллия быстро развеялась, но поправить ситуацию было сложно и почти невозможно.

Но нет худа без добра: безысходная жизненная ситуация напрягла, собрала воедино поэтический внутренний мир, и Н.Н. Беляев «разразился» замечательными произведениями, боль­шинство из которых, к сожалению, пока в компьютере автора. Но, думается, его «стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». Нужно сделать все для этого. Тем более в 2012 году Николаю Николае­вичу Беляеву исполнится 75 лет.

Предлагаемая вниманию читателей книга «Поэма солнца» — объ­емное повествование об А.А. Аникеенке, жанр которого условно обо­значен автором как «Провинциальная трагедия в магнитофонных за­писях, газетно-журнальных вырезках, стихах и письмах». И прямо на обложке — посвящение «Памяти художника Алексея Авдеевича Аникеенка».

Теперь уже можно! И нужно! Всем нам. Автор-составитель обстоятельно рассказывает, как делалась книга, поэтому нет нужды говорить об этом, отвлекая читателя от захватывающего чтения, ко­торое, без сомнения, принесет большую радость открытия вновь

И, завершая, почитаю своим долгом сказать, что на днях я, памя­туя, что лучше не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, попросил сына и поехал навестить именитого казанца в село Воршу Владимирской области. От Казани 650, от Москвы 160 километров.

Трудно словами передать то ощущение радости, счастья от об­щения с Николаем Николаевичем, которое испытал я во время пре­бывания в его небогатом деревенском доме, но богатом атмосферой добра, жизнелюбия, творчества.

За чаем, которым угощала нас обая­тельная дочь хозяина Екатерина, шли расспросы о казанской жизни, друзьях-поэтах, о планируемой к изданию книге, рассказы о житье- бытье и, разумеется, дарение книг с сердечными дружескими надпися­ми и фото на память.

Книги в доме были везде: в зале, кабинете Нико­лая Николаевича и даже на веранде... Были здесь и несколько картин Алексея Аникеенка: три пейзажа и знаменитый портрет, о котором неоднократно упоминалось выше, а также живописные беляевские ра­боты — подражание Другу, в память о нем. Перед домом — луга, поля — российское раздолье.

По приезде я получил от Николая Николаевича письмо, и по­скольку оно имеет прямое отношение к книге, частично процитирую его:

«Дорогой Наиль Мансурович!

… Если бы Вы знали, как Вы меня порадовали своим визитом и хорошей но­востью! Все-таки 20 лет ожидания выхода книги — многовато даже для самого терпеливого человека.

Сейчас, пока я пил чай, пришла еще одна мысль — не поместить ли на обложку одну из самых выигрышных работ Леши — его «Клоуна»? Он, мне кажет­ся смотрелся бы лучше, чем Петропавловский собор, хотя и был заклеймен как образец формализма... Но это тоже Вам решать. И я еще раз низко кланяюсь Вам за все, что Вы сделали для Леши и для нас, грешных. БУДЕМ!!! Ваш Н.Бе...». 

Николай Беляев. От автора

Николай Беляев, поэт, переводчик, первый руководитель литературного объединения «ARS-поэтика» в Казанском государственном университете

Эта книга была задумана как документальное свидетельство о Ху­дожнике. О человеке, оставившем свой след в истории русского искус­ства XX века, о мастере, чьи полотна находятся в экспозициях музеев Казани и Пскова, многие попали во дворец культуры «атомного» Ин­ститута им. А.Ф. Иоффе в Гатчине, под Санкт-Петербургом, часть — рассеяна по частным коллекциям обеих столиц, и даже что-то, по слухам, добралось до знаменитого музея Гуггенхейма в Нью-Йорке.

Для написания книги я использовал магнитофон, взяв более по­лусотни интервью у казанцев, которые, так или иначе, соприкасались с ним или с его искусством. Жаль, что я не смог проделать такую же работу в Пскове и Новгороде, в Москве и Питере, где его знали, и на­верняка еще живы люди, помогавшие ему, ощутившие на себе влияние его личности и его искусства. Кое-кто рассказал мне о нем в письмах.

В основном это книга о казанском периоде его жизни, о становлении и зрелости мастера. Хотя география тут, конечно, не главное, ибо Художник принадлежит не городу — миру.

Осенью 1962 года из множества стихов и набросков, написан­ных к тому времени, мне показалось, складывается нечто «более или менее цельное», что я, не без оглядки на «Треугольную грушу» Ан­дрея Вознесенского, окрестил поэмой. Были там и стихи, впрямую посвященные моему Художнику, ему же я посвятил и весь свой опус.

Сначала в нем было 13 стихотворений. Последнее было написано в «молодежном», пафосном ключе (каюсь!) с прицелом на публика­цию в «Комсомольце Татарии», а может, и выше... Но чуть позднее я написал (и даже опубликовал!) другую концовку поэмы (ХШ а). Сейчас вспоминать об этом забавно, не более... Труд свой я назвал поначалу «Поэмой теней». Редакция, относившаяся к моим стихам весьма благосклонно, тем не менее переименовала представленную кучу стихов, назвав «Поэмой Солнца», против чего я, собственно, не очень возражал. Это было ближе к Солнцу, главному герою многих холстов моего Художника. Но то, что из 13 стихотворений в ито­ге было опубликовано только девять, причем исчезли и посвящение Алексею, и особенно стихи о нем, все это, конечно, не радовало...

Но «Поэма Солнца» на этом не кончилась, скорей наоборот, только началась, по сути, я пишу ее всю свою жизнь, что-то добавляя, что- то убирая... Иногда за год в ней не появляется ни строчки, иногда я вписываю в нее слово-другое, иногда сразу несколько страниц. И она снова лежит, ждет своего часа...

Леша... В крайнем случае — Алексей, и почти никогда полностью, с отчеством... Так представлялся он сам. Так звала его вся Казань.

Алексей Авдеевич Аникеенок. Художник. Музыкант. Человек. Пи­сать о нем трудно, поскольку писать о художнике и о живописи вооб­ще нелегко, а писать биографию вообще целая наука: там свои законы жанра, полагается то-то и то-то. Но слишком легко скатывается наш брат, «сочинитель», к общим схемам, слишком часто придумываем мы за своего героя длинные монологи, которые могли бы, по нашему разумению, произноситься наедине с самим собой, а то и сами всту­паем в разговор, которого никогда не было... Выпрыгнуть из пределов узаконенных штампов — задача нелегкая, а нарисовать человека в его естестве и многомерности не всегда удавалось даже гениям. Я решил написать просто книжку. Какая получится... Тем более, что прозы я никогда до этого не писал.

Жил на земле человек, и его не стало.

Таким увидел художник поэта Николая Беляева

Что за память оставил он о себе в людях, с которыми встречался, пил вино, спорил, дрался, кого любил, к кому приходил, когда было трудно или просто муторно на душе? Каждый человек, как «незаконная комета», оставляет след, и чем крупней личность, тем этот след ощути­мей, ярче, заметней...

1961-й год. Я заканчивал в то время геофак университета, слыл начинающим стихотворцем, часто публиковался в молодежной газете, и был приглашен выступить в одной из весенних «молодежных» передач телевидения. 

В  студии много народу, все столпились перед развешанными по­лотнами.  Картины весьма необычны. Даже вызывающи. Особенно «Автопортрет». Овальный столик в саду, лиловатые стволы яблонь,  палевого цвета песочные дорожки, на столе бутылки и бокалы с вином, а на краешке стола зеркало, и в нем половина лица человека с модной  бородкой... Автор, кстати, бороды в ту пору не имел, но усики, довольно ухоженные, тоненькие, пижонские были... И он объяснял собравшимся: «Чего я хотел тут сказать? Ну... все мы разные, видите, —  и рюмки-бокалы разные, и вина в них разные... Ну, и в зеркале тоже по-разному отражаемся...». При этом он улыбался, и смущенно, и чуток иронически одновременно...

Были там и другие картины, удивительно яркие пейзажи с огненными деревьями, характеры которых, схваченные смело, и точно, западали  в душу. Конечно, такой живописи мы еще не знали, не видели.  И я как-то сразу поверил, влюбился в необычно-яркие полотна, в их необъяснимую новизну.

Тут возник в процессе подготовки к передаче некий сбой. «Сверху» прозвучал приказ снять картины: из Союза художников позвонили, требуют убрать полотна молодого художника, как недостойные того, чтобы их пропагандировали...

Помню, как расстроились все мы, участники передачи, как загудела студия. Главного редактора, журналиста Алмаза Бикчентаева, который был одним из авторов передачи, вызвали к директору, он пытался спасти ситуацию. А мы, внизу, «бузили» по-своему. И при­думали неплохой ход: если картины уберут, мы дружно откажемся ходить в эфир. Тогда такие вещи действовали: видеомагнитофо­нов еще не было, передачи шли без записи, без монтажа, без чист­ки...

Узнав о нашем решении, нас тут же потребовали наверх, в ди­ректорский кабинет, где все расселись вдоль длинного стола. Уже смеркалось, но света не зажигали. Фигура директора, стоявшего на фоне окна, казалась вырезанной из фанеры. И эта плоская темная фигура увещевала нас, грозя непредсказуемыми последствиями, так как коллективные акции такого рода в те времена не жаловали. Это было бы ЧП. Директор вещал, что формализм в искусстве недо­пустим, что Союз художников лучше нас понимает, что можно и чего нельзя. Мы — молодые композиторы, певцы, актеры, пытались возражать.

Слава Богу, инцидент завершился чем, что Алмаз Бикчентаев до­звонился до секретаря обкома по идеологии Тутаева и взял ответствен­ность за передачу на себя. По тем временам это был поступок.

Сейчас вспоминаешь: господи, телевизоры были еще черно-белые, маленькие, экран размером с книгу, что там можно было разглядеть? Мелькнет обесцвеченная, серенькая тень картины, скажет несколько слов, положенных по сценарию, художник... Неужели рухнет от этого госу­дарство? Или оживет, очеловечится фанерная фигура директора студии, грозно обещающего нутряным голосом, что он «разберется с Пикассо»...

Так познакомился я со своим Художником. Передача прошла вполне благополучно. После нее, как водится, все собрались в ком­нате лит-драм-редакции, «скинулись», выпили по стакану чего-то кре­пленого и заспешили по домам. Но выяснилось, что мы с Алексеем Аникеенком живем в одном дворе! Наши окна друг на друга смотрят вечером и днем. И домой нам ехать вместе. Ехали, говорили, пригля­дывались друг к другу. Прощаясь в воротах двора, он, махнув рукой, пригласил:

— Заходи, вон мое окошко... Тридцать третья квартира...

Я сделал похожий жест, показав на свои два окошка. И скоро стал захаживать к нему, он — ко мне, в нашу коммуналку...

В молодости легко сходятся, легко расходятся. С годами люди ста­новятся более осторожными, более закрытыми. Ничего не поделаешь — обжегшийся на молоке, дует на воду. Я был очень общительным, даже слишком. Но не стану утверждать, что мы стали друзьями. Леша был старше меня на Отечественную войну. И не только на нее. Крепко сби­тый, ладный, немногословный, с изуродованными руками, с непрос­тым и непредсказуемым характером, он был для меня прежде всего — творцом, Художником. Существом, создающим свой, неповторимый мир.

Я с первых минут нашего знакомства ощущал некую дистанцию, черту, переходить которую мне никогда просто не приходило в го­лову. Его решительность и смелость суждений иногда смущала, над многими его высказываниями стоило подумать. Но... Даже при пол­ном несогласии с его приговорами я никогда не оспаривал его права думать именно так, а не иначе. Он был другим, ни на кого не похожим и имел на это право, как всякая творческая личность. А что Художник он от Бога, я поверил сразу.

Вспоминает ВИЛЬ МУСТАФИН, поэт, математик, программист:

«... Его картина «Пастухи»... Что меня удивило... Они ведь прямо перед глазами до сих пор... Его переход к светлому. Сейчас это по­нятно. А тогда поразила эта невинность, чистота, святость... Вот эта абсолютная прозрачность взгляда ребенка на мир, и тут же — точно такой же старик. Это ведь один и тот же человек, не два человека, а один и тот же, только до мужания и после... То есть, жизнь одного только начата, а для другого закончена почти, и между этими двумя головами пространства-то нет никакого, это все едино, и до того оба образа светлы, и как он этого достиг?.. Как-будто вся картина насквозь просматривается. Как он добился этого? Просто талантом. Но главное — его светоносностью. Что до этого было?

Инвалиды, военнопленные, кабак... Страшные картины. И вдруг — чистота полная... Чистота и ти­хий шепот. Он ведь и писал, наверно, с шепотом... Фейерверк! И глав­ное — ощущение святости... И у того, и у другого... Святые они... А ведь мы все в такой грязи жили в то время... Мы же не среди напластований, а в плотно спрессованной лжи, то есть никуда нельзя было шевель­нуться, мы жили в спрессованном чемодане лжи... Не знаю, сколько мы таскали... Постоянно: и во сне, и наяву, в школе и в магазине, в трамвае, на работе — везде…».

Читайте в «Казанских историях» —  Алексей Аникеёнок – художник с «солнечным» стилем