Пишем о том, что полезно вам будет
и через месяц, и через год

11. Жизнь в нескольких эпохах. Первые шаги в журналистике

Моя жизнь в профессии началась очень рано. За 60 с лишним лет было так много событий, что в памяти всё не отложилось. Но до сих пор помню, как впервые переступила порог редакции газеты «Трудовая жизнь», которая находилась в одном из бараков города Отрадного по улице Новокуйбышевской.

В апреле 1964 года меня неожиданно пригласил к себе Е. Зборомирский, редактор газеты, где еще в 1962-м, в девятом классе, была опубликована моя заметка об интересной производственной практике на городской машинно-счетной станции. Там мы имели дело с табуляторами — первыми машинами для кодирования информации. Такая практика в старших классах в ту пору только появилась.

Никак не соотнесла эти события, подумала, что Евдоким Вячеславович предложит написать о пионерской жизни школы №6, где после окончания учебы, с августа 1963 года, я работала старшей вожатой. Разговор поначалу и в самом деле шел об этом.

Вдруг он спросил, какая у меня зарплата в школе. Сорок пять рублей тогда казались мне суммой огромной, ведь это были мои первые самостоятельно заработанные деньги. Услышав ответ, Зборомирский задал еще один вопрос: «А вы хотите получать 60?». Конечно, я сказала: «Да». Но не потому, что хотелось получать больше. Просто было интересно попробовать себя в необычной роли. Журналист в газете небольшого города — персона заметная.

Долгие годы, пока сама не стала учителем будущих журналистов, не могла понять, как по единственной заметке Венидим Антонович Зельников, ответственный секретарь редакции, увидел во мне потенциального журналиста. И запомнил мою фамилию. Меня пригласили, когда в редакции появилась вакансия. Мой первый рабочий день в редакции, как зафиксировано в Трудовой книжке — 6 апреля 1964 года.

В трудовой книжке моя должность — фотокорреспондент, но я работала выпускающей. Должность важная, но совсем не журналистская. Весь день я ходила между редакцией и типографией, которые находились в бараках по соседству. В типографию носила оригиналы, то есть машинописные тексты газетных материалов, обратно — гранки, или оттиски набора. А в свободное время мы беседовали с Венидимом Антоновичем на разные темы, но больше о профессии журналиста. Узнав, что я уже решила в сентябре ехать в Куйбышев — поступать в педагогический институт, он осторожно выводил меня на другую дорогу. И вывел. В Куйбышев я в сентябре не поехала. А на следующий год уже точно знала, что хочу быть журналистом.

«Трудовую жизнь» читали тогда как отрадненцы, так и жители Кинель-Черкасского район. Административная реформа, начатая Н.С. Хрущевым в 1962 году, предполагала создание отраслевой формы управления народным хозяйством страны взамен привычной территориальной. Управленческие органы государства и партии теперь делились по производственно-отраслевому принципу — на промышленные и сельскохозяйственные, предприятия промышленности, колхозы и совхозы объединялись в крупные экономические районы. Так город нефтяников Отрадный стал подотчетен районному центру Кинель-Черкассы, где находилось одно из управлений Куйбышевской области.

Газетой объединенного партийного комитета Кинель-Черкасского района сделали районную «Трудовую жизнь», но ее редакцию разместили в Отрадном. Городская газета «Рабочая трибуна», выпускавшаяся с 7 ноября 1958 года, больше не выходила. Это был первый, но далеко не последний случай, когда решения, принятые в Москве, прямым образом касались и меня лично.

Неудача административной реформы, по мнению историков, была одной из причин смещения в 1964 году Никиты Сергеевича с поста руководителя партии и главы правительства Советского Союза. В 1965-м редакцию «Трудовой жизни» переместили снова в Кинель-Черкассы, куда уехали практически все сотрудники, с которыми я работала. Это случилось, когда я уже была первокурсницей КГУ. Уволилась 1 сентября. Трудовую книжку забирала в Кинель-Черкассах. Позднее в Отрадном возобновилось издание «Рабочей трибуны», уже с новой редакцией. В типографии, куда, приезжая в Отрадный, я изредка заходила, видела знакомые по «Трудовой жизни» лица наборщиков, верстальщиков и печатников. С коллегами общалась нечасто, уже чисто профессионально — если они предлагали что-то написать для «Рабочей трибуны» или у меня был повод для этого.

Кстати, газеты выходят до сих пор, но обе редакции исключают из своей истории годы выпуска объединенного издания. Будто их не было вообще.

Воспоминания воскрешают некоторые события моей первой редакции. Например, редакционные летучки, когда на них присутствовал первый секретарь партийного комитета колхозно-совхозного управления Н.Л. Бардин (с 1964 года — снова первый руководитель Кинель-Черкасского райкома КПСС). Николай Лукьянович оставил после себя много зримых следов на территории района: газопровод, водопровод, новые дома, магазины, клубы, Дом быта, фельдшерско-акушерские пункты, санаторий-профилакторий «Колос», ставший лечебницей для работников сельского хозяйства всей области. При нем построили постоянный мост через Большой Кинель, что было крайней необходимостью. Кинель-Черкассы разрезались рекой на две части. Однажды довелось пересекать ее в машине-амфибии. Необычное осталось впечатление.

В жизни приходилось близко общаться с партработниками крупного ранга. Таких, как Николай Лукьянович Бардин, было мало. Он разговаривал с журналистами без командных ноток, с уважением и пониманием редакционной специфики. Не приказывал, не диктовал, не устраивал разносов, больше советовал. Не припомню другого случая, чтобы первый партийный секретарь приходил в редакцию на летучку — вместе с журналистами обсудить важные темы предстоящей недели. Редакциями обычно руководят из далеких кабинетов, через редакторов. Только в перестройку видела в редакции «Вечерней Казани» секретарей горкома КПСС и председателя горисполкома, и это были большие для нас события.

Почему-то нет связных воспоминаний о редакционной жизни. Наверное, слишком молода тогда была, и в голове было много другого. Еще меньше могу сказать о газете того времени. В памяти остались отдельные картинки. Например, необыкновенно красивые, с густой сединой волосы Эльвиры Николаевны Соколовой, сменившей Зборомирского в редакторском кабинете, а также долгие разговоры с корреспондентом сельскохозяйственного отдела. Кажется, его звали Василий Семенов. А, может, Александр Степанов. Оба сегодня — известные в Самарской области литераторы. Помню, что это был первый поэт, которого я увидела. Он читал мне стихи о любимой, и я, совсем еще юная особа, была для него благодарной аудиторией. Только понять не могла, как редакционная машинистка — его жена — мирится с тем, что посвящены они другой женщине.

Еще вспоминаются объявления о разводах, которые мы в большом количестве публиковали на последней полосе газеты. Ни один суд не брал заявление о разводе, если супруги не предъявляли квитанцию об оплате и само газетное объявление. Сейчас мало кто внятно объяснит, зачем их печатали. Коммерческой необходимости в них не было, ведь все редакции страны финансировались из партийного бюджета.

Был в нашей редакции журналист Виктор Богданов. Про таких говорят — «золотое перо». Я с удовольствием читала его репортажи. Он даже традиционный материал о посеве или уборочной мог написать так, что текст воспринимался на одном дыхании. Писал без излишних производственных подробностей, больше о людях. Стиль у него был легкий, необычный в пору злоупотребления языковыми клише. Он избегал тяжеловесных синтаксических конструкций и газетных штампов, пользовался разговорными оборотами речи. Писал — как говорил. Предпочитал повествовательную манеру, при которой можно обращаться к читателям от первого лица. В те времена «яканье» не приветствовалось, но Виктору не запрещали.

Мне казалось, что у Виктора особый дар, и я так писать никогда не смогу. Но его уроки, советы по конкретному поводу вселяли в меня уверенность, что при желании можно добиться такой же легкости стиля — если буду делать предложения покороче, избегать слов и оборотов официально-деловой речи и клише. Наверное, чему-то научилась. Когда стала преподавать на кафедре журналистики КГУ практическую стилистику русского языка и дополнила практический опыт теорией, поняла, что, кроме таланта, у Виктора было несомненное понимание секретов создания интересного текста, возможно, неосознанное. Задумав авторский курс стилистики, я представила эти секреты в виде профессиональных технологий, которым училась сама и учила студентов.

Когда преподавала историю и теорию журналистики будущим специалистам по связям с общественностью в авиационном университете, рассказывала им, что моя первая газета собиралась из отдельных букв — литер. Студенты смотрели на меня, как на динозавра. Но так было! Помню, однажды у меня было свидание после работы, но газета, как на грех, версталась с опозданием. Наконец, последнее перемещение полосы, связанной обычной бечевкой, с верстального реала на печатную машину — для первого оттиска, на котором редактор должен поставить заветное «В печать»… И — о, ужас! Верстальщица второпях сделала неосторожное движение — и полоса полетела на пол, рассыпаясь на литеры и реглеты (пробельный материал). Ни на какое свидание я, конечно, не попала. Новую полосу наборщица собирала заново.

В Казани, в полиграфическом комбинате имени Камиля Якуба, где верстались две многотиражки, в которых я работала: «На стройке» и «Бауманец», уже были линотипы и тексты верстались из металлических строчек. В Отрадном линотип я увидела, по-моему, на пятом курсе. Как позднее узнала, литерный набор в то время был еще и в Татарии, в районных типографиях. Пещерный век, в сравнении с современной полиграфией, история которой развивалась на моих глазах.

Стоит честно признать, что ничего путного я в «Трудовой жизни» не написала. Хорошо помню первое редакционное задание. У цыганской семьи, имевшей дом на «Колыме», родился десятый ребенок, и его назвали Никитой — в честь Хрущева. Об этом мне и поручили написать. Мамаша почему-то приняла меня за работника собеса и целый час жаловалась на плохую жизнь. А когда выяснила, что я из редакции, еще час рассказывала, как хорошо живет ее семья. Когда вернулась в редакцию, узнала, что написать нужно всего два абзаца. В заметке, которая пошла в газету, моей оказалась только подпись – Л. Вахрамеева.

Запомнилась другая неудача. Хотела написать о рекламе в окнах отрадненских магазинов. Тогда в этом деле наблюдались первые шаги, и, естественно, не всё получалось хорошо. Но, видимо, профессиональных силенок было маловато, и, несмотря на помощь Зельникова, материал я не написала. Как это ни странно, в дальнейшем стала именно журналистом-аналитиком.

Коллеги по «Трудовой жизни»

 В мае 1965 года, еще до поступления в КГУ, я получила задание написать к юбилею Великой Победы о десятиклассниках, которые после выпускного вечера целым классом ушли на фронт — и все сгинули в пламени войны. Жили они в Кротовке, железнодорожном поселке недалеко от Отрадного. Фактического материала почти не было: учителей, которые их учили, в школе не осталось, родителей тоже не нашла. Так что задание было под угрозой срыва. Написала заметку, которая никому в редакции не понравилась. Виктор Богданов дружески посоветовал добавить «художественности». «Представь, – сказал, – что ты была на том выпускном вечере, когда ребята узнали о начале войны. Добавь деталей, диалогов…». Я категорически отказалась. Разве может быть вымысел в журналистике? Меня поддержал Венидим Антонович.

Никогда в жизни я ничего не придумывала. И студентов этому учила. Читатели нам доверяют – у них нет другого выбора. Так что непорядочно их обманывать, даже в мелочах.

Но это не только вопрос достоверности. Помню, в «Вечерней Казани», уже в годы перестройки, мой коллега написал репортаж о том, как известные в городе люди хоронили криминального авторитета. Всю страну незадолго до этого облетела история из московской газеты с аналогичным сюжетом. И хотя это был явный повтор, репортаж у коллеги получился яркий, хлесткий, шуму наделал много, ведь он назвал имена тех, кто шел в траурной процессии. Публикацию обсуждали на заседании бюро горкома партии, и в постановлении, которое редакция не могла не напечатать, газета подверглась серьезной критике. По поводу основного сюжета не возражали — мой коллега был доказателен в деталях. К тому же покровителей авторитета из больших кабинетов в похоронной процессии видели многие горожане.

Был оспорен лишь один эпизод – финал репортажа, где мой коллега трогательно скорбел о старушке, умершей в тот же день в доме престарелых поселка Дербышки. Ее смерти никто не заметил, и за ее гробом никто не шел. Горкомовские функционеры не поленились, проверили, была ли такая старушка в названном доме престарелых, и узнали, что это чистый авторский вымысел. В итоге основные факты репортажа остались за кадром.

Когда вспоминаю редакцию отрадненской газеты, думаю прежде всего о Венидиме Антоновиче Зельникове. Мне повезло, что я с первых дней работала в газете рядом с профессионалом высокого класса. Он был ответсеком, а в местной газете эта должность порой по значимости — как редакторская. Даже поважнее, если редактор из партийных выдвиженцев. Через его стол проходили абсолютно все журналистские оригиналы, и он умел придать более совершенный вид каждому из них. Надо сказать, что его правкой, порой весьма солидной, в редакции не возмущались. Венидим Антонович задолго до университета вооружил меня многими профессиональными умениями и навыками, научил работать с письмами, авторскими рукописями, привил к ним почтение.

Редакторская правка была одним из главных дел советского журналиста. Корреспондентская должность так и называлась — литсотрудник. Внештатников в то время должна была иметь каждая редакция. Таково было требование ЦК КПСС, оформленное документально: за штатными работниками закреплялось 60 процентов гонорарного фонда, остальное — за внештатными авторами. Потому многие материалы писали журналисты, а подписи ставили, какие надо. Такой вот был «глас народа».

Венидим Антонович считал заавторство признаком неумелой работы. В нашей среде считалось, что работать по-другому в редакции нельзя, но я работала! Не писала за других нигде и никогда. Ясно, что с рабочим на заводе «Теплоконтроль», где я работала в многотиражке «Приборостроитель», приходилось работать по-другому, не так, как с профессором университета. Если кто-то писать отказывался, приходилось оформлять нашу беседу как интервью.

Литсотрудников в современных редакциях нет, и внештатников можно не иметь. «Глас народа» теперь чаще всего — мнение штатных журналистов.

До сих пор помню уроки грамотности Венидима Антоновича. Он давал мне гранку с текстом, чтобы я нашла в ней ошибки, запирал в нашем общем кабинете, чтобы никто не мешал… Со временем ошибок, по большей части технических (наборщицы работали вслепую), я видела всё больше и больше. Будто очки надела.Эти упражнения помогали развить так называемое корректорское зрение — корректор видит ошибку, даже не прочитав текст.

Венидим Антонович внушил мне главные принципы работы журналиста и сделал их настолько аксиоматичными, что в течение всей своей жизни ни при каких обстоятельствах я им не изменяла. Он воспитал во мне ощущение значимости газетного слова, которое в неумелых руках вполне может сыграть роль острой бритвы. Не раз говорил мне: «Журналист — лицо государственное». Не в том смысле, что работает на государство, а в том, что помогает власти услышать людей. И потому ему читатели доверяют.

 Он казался мне человеком из другой эпохи — образованный, с хорошими манерами, всегда аккуратно одетый и подтянутый… Умел делать комплименты. Я была уверена, что он из «бывших», может, дворянин. В ту пору об этом еще не говорили, хотя «врагов народа» уже не расстреливали и не ссылали. А оказалось, что он, как и я, журналист в первом поколении. В молодости начинал подсобным рабочим в типографии, самостоятельно освоил наборное дело и печатный станок, со временем стал корреспондентом, заведующим отделом, ответственным секретарем, редактором.

Мне тогда было 18 лет, и Венидима Антоновича я считала стариком. А было ему тогда всего 50 лет — он родился 17 мая 1914 года. Коллеги посмеивались над его особым вниманием ко мне — мол, влюбился ответсек в молоденькую сотрудницу. Может, так и было. А, может, я напоминала ему дочь от первого брака, которая жила в другом городе. Все в редакции знали, что у Зельникова вторая семья.

Чтобы узнать подробности его творческой биографии, я нашла в 2019 году его дочь — Анну Венидимовну Федотову, написала письмо в Самару. К сожалению, она мало что знала об отце, поскольку рано уехала в Куйбышев, к бабушке. Помнит, что он работал редактором газеты в поселке Борском Куйбышевской области, потом был корреспондентом областной газеты «Волжская коммуна».

Когда в 1965 году отрадненская редакция переместилась в Кинель-Черкассы, для меня вопроса, где работать дальше, не было — я уже приняла решение уехать в Казань. Через какое-то время решила навестить Венидима Антоновича на новом месте работы, но в типографии «Рабочей трибуны» узнала, что его там нет. Куда уехал, никто в редакции «Трудовой жизни», куда я позвонила, не знал. Предположили, что переехал к дочери, в Самару. Очень жаль, что я потом его не искала. Жизнь закрутила, завертела…

Каково было мое удивление, когда однажды, снова позвонив в редакцию «Трудовой жизни», чтобы попросить фотографию Зельникова, я узнала, что он все это время жил и работал в Кинель-Черкассах. Однако радость была преждевременной — буквально за неделю до моего звонка, 3 мая 1997 года, в возрасте 87-и лет, Венидим Антонович умер. От Анны Венидимовны узнала, что он был серьезно болен. Как человек волевой, не захотел быть кому-то в тягость, знал, что это такое, ухаживая за больной женой. Выход выбрал в таком случае единственный — покончил с собой.

Так что это теперь укор на всю жизнь — почему была так беспечна и не нашла человека, который был так важен для меня? 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить