Собачка Клякса живет теперь на книжной обложке

Любовь Агеева

04 августа 2026 года

В моей личной библиотеке, в разделе «Книги коллег-журналистов», на днях появилась новая книга Яна Арта.

Это очередное издание компании FinArty, где Ян Александрович президент, небольшое по объему. С 2024 года в моей библиотеке книга того же автора на 414 страниц с интригующим названием «Клякса в небе и фифти-фифти». Обе подготовлены к печати Издательским домом Олега Маковского, макет и верстка Артура Лукашенко.

Книг Яна Арта у меня несколько. Кроме названных, есть еще несколько,  впрямую не связанных с бизнесом, в том числе: «1000 лет одиночества» — об истории российских реформ, начиная с образования царства Московского и заканчивая Советским Союзом» (2024), «Шаг за обочину» — ее выпуском отмечено 25-летие работы в журналистике (2012), «Он был редактором от бога» — коллективный портрет Андрея Петровича Гаврилова, написанный журналистами газеты «Вечерняя Казань» (2002), и двухтомник «Когда падёт последний бастион», где под одной обложкой собраны стихи и проза  казанских журналистов  (2001). В двух последних изданиях он — один из авторов, а также издатель.

Книги издают сегодня многие журналисты. Газета, как известно, живет всего один день, и книга продлевает жизнь наиболее значимых публикаций. Ян Арт одну такую издал, я ее уже назвала — «Шаг за обочину». Все остальные — о дне сегодняшнем.

Однако на определенном этапе жизни многие в прошлое возвращаются. Происходит это по-разному, большинство пишет традиционные мемуары, кто-то прибегает к жанрам художественной документалистики. Ян Арт в книге «Клякса в небе и фифти-фифти» предложил читателям еще одну, необычную форму. Он вообще любит ходить непроторенными тропами. И потому трудно  точно определить, как говорят в театре, где Ян свой человек, его амплуа.  

Журналисты бывают разные.  Одни воспринимают жизнь через факты — это репортеры, имена которых история чаще всего не сохраняет; другие через ситуации и проблемы — это аналитики, способные творить «нетленку», то есть то, что интересно прочитать и через много лет; третьи через житейские истории — эти в душе писатели и со временем начинают писать рассказы и даже романы.

К какой категории причислить Яна, не знаю. Он отметился в каждой из них. В молодости был хорошим репортером, в 90-х годах придумал в «Вечерней Казани» оригинальную новостную подборку для первой полосы «Городской курьер». Свидетель, а иногда и участник многих исторических событий перестроечных лет, был на съездах народных депутатов в Москве, в Чечне, в мертвой Припяти, и в последних своих книгах вспоминает об этом.

Он аналитик, причем признанный. Не просто журналист, работающий в сфере экономики — кандидат экономических наук. Когда работал в газетах, писал корреспонденции и статьи, на равных беседовал с интересными людьми, Сейчас эксперт в финансовых вопросах, автор комментариев и программ на сетевых ресурсах в YouTube: портале финансовой информации Finversia.ru, на канале «1001 секунда об экономике» и на многих других площадках, печатных, электронных, на радио и телевидении.

Теперь уже сам дает интервью. А еще читает лекции, проводит творческие встречи со своей сегодняшней аудиторией — бизнесменами.  

И уже давно пишет стихи. Они есть и в двух книгах, о которых хочу рассказать читателям «Казанских историй».

В книге «Обратный отсчет» есть повторения того, что я уже читала. Она похожа на вариант для современных читателей, которые не способны читать большие тексты, и потому книга о неизвестной «Кляксе в небе…» им не по силам. Так про нее ничего и не узнают. Между тем история интересная, и не только о собачке с оригинальным именем.  Она небольшая, повторю:

«Как-то поступил в маленькое агентство, кото­рое я создал в 1989 году, необычный заказ. Нуж­но было осуществить съемки небольшой пьесы. Простенькой, как дважды два.

Предназначалась она в качестве учебного по­собия для НАСА — все астронавты обязаны были знать русский язык. Вот по этому маленькому фильму и должны были учить.

А нашему театру «99» нужны были средства. Поэтому взялись. Сделали. Фильм ушел в НАСА. Моя мама играла даму с собачкой. А собачку (с да­мой) играла наша Клякса — смешное черное нечто, которое поселилось у нас еще в 1988-м.

Конечно, серьезно к этой подработке не от­носились. Так — эпизод в работе. Малое дело ради большого. Черновик ради беловика.

Но прошло время, и все оказалось немного по-другому...

Театра «99» давно нет. И агентства того нет. Кляксы не стало в 2005-м. Ничего нет...

...Но каждый раз, когда с мыса Канаверал под неизменное гагаринское «Поехали!» уходит в небо очередной космический корабль, я знаю — в той огромной работе, которая нужна для того, чтобы человек шагнул к звездам, есть чуть-чуть и от нас. И куда бы мы ни пошли, что бы ни де­лали, что бы ни случалось с нами на этой доро­ге — наша Клякса всегда-всегда смотрит на нас с огромного звездного неба над головой».

Эту книгу Ян представил сам. Приведу две цитаты из предисловия, они о многом скажут даже тем, кто книгу не прочитает (к сведению, ее электронный вариант можно купить в сети, на сайте Литрес):

«Эта книга — как лоскутное одеяло. Ни о чем и обо всем понемногу. О смешных историях. О том, как мы общаем­ся друг с другом. О том, как пытаемся вести дела и пере­писываться. О глупости, у которой, как всегда, не бывает границ. О каких-то моих воспоминаниях. И если, читая ее, кто-то улыбнется и рассмеется или задумается и ска­жет себе: «Да, я тоже так чувствую» — значит все-таки она написана не зря.

...Однажды одна юная редакционная практикантка спросила меня: «Почему вы пишете смешно? Вы же за­нимаетесь такой серьезной темой — экономика, финансы, деньги...»

А в одной очень серьезной газете с неким недоумени­ем уставились на мой сданный в очередной номер анали­тический обзор: «Очень хороший обзор, но почему там ни одной цифры, зато пересказано два анекдота?»

Газету делали очень серьезные люди. Они не любили анекдоты. Они любили цифры. На страницах газеты они рисовали вереницы цифр, и те медленно, торжественно и печально следовали за какой-нибудь куцей и сухонькой мыслью, как наемные плакальщики за гробом ростовщи­ка. Они очень давно не перечитывали «Маленького прин­ца» и, подозреваю, искренне считали его детской книж­кой...

Та газета давно закрылась за неуспехом. А «Маленько­го принца» переиздают снова и снова...

Так почему же я пишу смешно?

Потому что иначе это будет не «всамделишная» книж­ка. Не искренний разговор».

Разговор с читателем у него получился, действительно, искренний. Ян как собеседник — такой, как в жизни, одновременно серьезный и веселый, холодный и эмоциональный, добрый, но местами очень колючий. В одном тексте — свой парень, в другом — взгляд слегка свысока. В книге много подтекста, он такой и в общении — попробуй, угадай, хвалит или иронизирует.

Вовремя вспомнила об этом. Мы знакомы с ним с 1989 года, и он не раз иронизировал надо мной — мол, слишком субъективна в своих журналистских материалах, часто пишу от первого лица. Что есть, то есть. Не буду нарываться на очередную реплику и постараюсь написать о его новых книгах максимально беспристрастно и объективно. Ограничусь общей оценкой: обе стоит почитать. Уверена: о многом узнаете и получите удовольствие от общения с автором.

Правда, он сам на этот раз тоже субъективен. Но как иначе? Разные по размеру, краткие и длинные, прозаические тексты Яна, которые он называет эссе, — это особый вид мемуарной беллетристики. Вспоминая разные события своей жизни, в том числе известные мне, он пишет не столько о себе, сколько о других — то по-дружески, то иронично, то с большой долей сарказма. В зависимости от того, какой след тот или иной персонаж оставил в его жизни. Автор не сообщает, где конкретно он работал, не называет ни одного имени, что позволяет ему быть свободным в формулировках и оценках. Кому надо, те поймут, для остальных эти подробности принципиального значения не имеют.

А вот, в эссе «Здравствуй, дурак!» он создает обобщенный образ людей, которых встречал в своей жизни, и не жалеет едких слов. Приведу цитату из него, полный текст — внизу, в подборке его текстов:

«Пишу тебе это письмо, потому что все чаще начинаю понимать: ты — самое близкое существо в моей жизни. Ты всегда был рядом. Причем с годами — все ближе и ближе».

В книге «Клякса в небе…» — четыре раздела (или главы) с заголовками: «50 житейских историй», «50 медийных историй», «50 деловых историй», «50 сетевых историй». Первые три отсылают читателя к прошлому автора — это сценки из реальной жизни, чаще с комментариями, и в некоторых узнаю знакомые ситуации и общих знакомых.

Одна из историй напомнила одну из его публикаций в «Вечерней Казани», он напечатал ее в книге полностью. Это был драматический день в нашей истории — страна отказалась от красного флага. Мы услышали по телевидению последнее обращение Михаила Сергеевича Горбачева. В нашей редакции отнеслись к этому событию по-разному. Комментарий написал только он, в газете он появился с заголовком «Простите, мой президент».

Цитата из этого эссе:

«…А потом был Новый год, и мы в редакции пили шампанское за новое будущее, за свободную Россию, за конец тоталитаризма. И прощались с Советским Союзом. И я тогда сказал:

—    Знаете, наступит время, когда мы еще вспомним эту страну и будем скучать о многом, что в ней оставляем...

Со мной согласился только наш старший фотограф. А другие удивились:

—    Ты же у нас почти три года в редакции — главный борец с красными! И ты такое говоришь? 

И с улыбкой подарили мне маленький красный фла­жок с надписью «СССР». С насмешкой, но не злой, а дру­жеской...

Этот флажок с тех пор всю жизнь так и простоял рядом со всеми моими рабочими столами. И сейчас стоит».

И это не единственный случай, когда он удивлял окружающих сочетанием несочетаемого. Будучи ярким представителем постсоветской России в новых жизненных обстоятельствах, четко знающим, что для него важно, а что нет, умеющим натянуть на себя маску современного мачо, где-то в глубине души он ностальгирует по прошлому. Нет, не по советской власти, колючих характеристик для нее он не жалеет до сих пор. Прочитав его новые книги, можно понять, чего ему не хватает.

Он может говорить об этом серьезно. Яркий пример — эссе «Дефолт времени»: 

«Где люди моей жизни — те, что приезжали, а не эсэмэсили? Звонили, чтобы сказать: «Я еду к тебе!». Те, что дарили не нарисованные цветы. Смеялись, а не ставили смайлик... Почему после Нового 1989 года в моей кварти­ре оставалось ночевать двенадцать человек? Куда они все помещались и — куда делось это огромное пространство?

Мне кажется, что в награду за технологии мы получи­ли кучу времени, которое раньше тратили на то, чтобы добраться и достучаться. Но как-то незаметно обменяли его неизвестно на что по самому невыгодному курсу».

Он может шутить на эту тему, иронизировать с затаенной грустью повзрослевшего человека, не желающего смириться с бегом времени. Есть и тут пример:

Расчет параметров

На досуге (которого нет) нарисовал схему эволюции главных удовольствий своей жизни.

Как известно, оных в нашей жизни три. И распределя­лись они у меня с годами следующим образом:

Сначала: секс, секс, секс.

Немного позже: секс, еда, секс.

Прошло несколько лет: секс, еда, сон.

Еще лет пять и меняется очередность: еда, секс, сон.

Через какое-то время опять понимаешь, что непра­вильно, а надо так: сон, еда, секс.

И вот только спустя много лет доходит, что изначаль­ная параметрия неверна! Их не три! Их два!

Сон и... сон».

Еще одна цитата из другого эссе:

«Кажется, эмпирическим путем я вычислил, что такое средний возраст.

Это когда на твоем письменном столе УЖЕ лежат ка­кие-то лекарства, но ты ЕЩЕ не помнишь на зубок, зачем они.

Кстати, принципиально отличается еда в молодости от еды в среднем возрасте. Перед тем, как поднести лож­ку ко рту, ты начинаешь вспоминать, какую именно таб­летку ты должен проглотить в это время суток...».

Жесткий аналитик, он порой неожиданно эмоционален и в какой-то степени даже старомоден. Как еще можно назвать человека, который в наше время читает книги и советует это делать другим. У Яна было несколько сюжетов об этом на канале «Экскурс в сторону». Он так объясняет пользу чтения:

«Мне говорят знакомые, знающие про мой обет пере­читать все в доме, идя подряд по полкам: «Как здорово, как правильно, у вас хватает воли читать, а мы уже поза­были... некогда... руки не доходят... работа заела».

Полноте. Это не у меня хватает воли. Это наоборот — я призвал их, книги, на помощь.

Прямо по совету Теккерея (некоторым кажется, что это изречение, но это буквально рецепт): книги просвещают душу, поднимают и укрепляют вас, пробуждают лучшие стремления, острят ваш ум и смягчают сердце.

Так что, если честно, — я просто лечусь.

Это очень хороший рецепт. Если помнить еще и о про­тивопоказаниях — от Георга Лихтенберга: «Книги — это зеркало; и если в него смотрится обезьяна, то из него не может выглянуть лик апостола».

Цитата из эссе «Перезагрузки не будет» (жаль, приходится сокращать): «Наша вполне устоявшаяся, сбалансированная, разум­но рассчитанная модель жизни уязвима. Мне кажется, те, кто сегодня выстраивает управление обществом, госу­дарством, разрабатывает модели и социально-экономи­ческие доктрины, создает некие конструкции и прочие парадигмы, — похожи на героев экспедиций Амудсена и Скотта, пытающихся проторить путь разума среди мириадов тонн враждебного белого безмолвия.

Эти люди что-то открывают, произносят речи, дают пресс-конференции, проводят совещания, издают зако­ны, пытаясь выстроить свои стены и противостоять окру­жающей нас энтропии.

Между тем, если вдруг оглядеться, — вокруг смыкаются другие, враждебные всей этой работе стены. Стены квар­тир, школ, библиотек, кабинетов и даже кухонь. На них полки. На полках — тонны книг. И все они — против той подвижнической деятельности, которую мы видим. В ка­ждой заложена «бомба», которая в любой момент готова подорвать жизнь и сознание наших детей.

Вот какие-то «Три мушкетера» — выдумка про дружбу и честь, про каких-то безумцев, готовых совершать аб­солютно нелогичные, антиобщественные поступки ради собственных эгоистичных представлений о долге и чести.

…Вот «Маленький принц» с его типично либерастичным, брызжущим слюной, ерническим описанием дело­вого человека.

Вот тома (у меня на полке их аж двенадцать) Конан Дойля с его беспрестанной, встроенной в каждый рассказ пропагандой курения.

И с этой неправильной логикой: «И вы, полковник Уолтер, к государственной измене прибавили более ужас­ное преступление — убийство». Убийство — более ужасное преступление, чем госизмена, — режет слух, не правда ли?

Вот Эразм Роттердамский в серо-зеленом академиче­ском переплете или Пушкин в веселенькой обложке дет­ского издания — с их откровенным, напористым оскор­блением чувств верующих.

Все это каждодневно окружает нас. Враждебное по­строенной нами жизни окружение. И хотя оно ушло на третий план вследствие неизбежного технического и коммуникационного прогресса — готово нанести удар и любой момент. Причем этот удар может быть нацелен и самое незащищенное место — детские головы.

Я прямо чувствую, как тысячи килограммов плот­но спресованной меж переплетами мысли, затаившись, ждут своего часа...

Безмолвные темные шеренги книг, похожие на зако­панных в латы крестоносцев».

Он развивает эту тему в нескольких эссе. Одно из них — ниже, в подборке «Ян Арт. Избранное».

Сочетание несочетаемого — и в его стихах. Он то показательно холоден и беспристрастен, слова — как приговор. То открыт и беззащитен, обнажая потаенное, спрятанное от людей. Прочитав их, убедитесь сами.

У книги «Обратный отсчет» — небольшое комментарий:

«В юности я писал их, потому что хотел. Теперь — просто записываю. Тогда — я хотел диктовать жизни слова. Сегодня — жизнь диктует их мне. Жизнь становится длиннее. Они — короче». 

Поэты обычно выражают в своих стихах чувства, Ян рифмует свои мысли. Это особенно заметно в стихотворении 2021 года «Встречи. Напевно-заунывное», написанном в Казани.  Приведу в пример строфу из него:

«Злоба с завистью да бездарностью

Пилят этот мир на кусоченьки.

Только он всё никак не ломается.

Не ломается, хоть и крошится.

Нам бы дальше без них, да напрасно всё.

И в палаты их тесные, душные

Расстелила дорожку нам красную

Их приемная мать — равнодушие».

В третьей и четвертой главе автор отходит от житейских историй. Некоторые эссе здесь — результат наблюдений и анализа, явленный в оригинальной упаковке, чаще всего иронической или насмешливой. Для примера можно привести несколько эссе о начальниках: «Пейзаж с видом на начальство», «Большой человек», «Королек», «Стеснительный», «Душка», «Бог из машины», «Нормальный». Ян не жалеет сарказма даже для тех, с кем общается чаще всего — банкиров, на примере Ситибанка обобщая опыт многих банковских клиентов («Почти по Чехову»).

И тут же — практические советы («Десять правил для неудачников», «Волшебные слова», «Искусство финансовой рекламы», «Десять шагов маркетинга», «Искусство созвона», «Приемы ораторского искусства», «Партнерство по-русски: десять вредных советов»). Например, такой совет:

«Время от времени наклоняйтесь максимально БЛИЗКО к камере. А вдруг среди зрителей окажется врач-дерматолог, и он захочет разглядеть в деталях состояние вашей кожи? Чем ближе наклонитесь — тем выше шанс получить бесплатную медицинскую консультацию».  

Это форма своеобразной издевки, иногда злой — значит, достали! Для примера короткое эссе об одном телефонном звонке:

«Давайте мы бросим вам программу в мессенджер.

— Я не пользуюсь никакими приблудами, киньте на почту.

— Давайте в ватсап.

— Я не пользуюсь…. Давайте просто на почту.

— Если хотите, можем в вайбер.

— Вайбер — это фамилия или предмет? Я не пользуюсь, давайте на почту…

— Как же быть? Неужели у вас ничего нет?!

— Девушка! Я дикий. Я даже еду перед употреблением ни разу в жизни не фотографировал.

— А, понятно. Скинем на почту…

Уф, получилось».  

Особенно ядовиты его сетевые истории (глава Urbi et orbi):

«Сначала бог разделил людей на дураков и умных. Потом дураки вырядились в разные платья, выучились грамоте и стали натягивать на себя разные личины.

Тогда бог покарал дураков возможностью писать комментарии на чужих страницах в социальных сетях.

Как звучал бы пресловутый указ Петра Iсегодня: «Указую открыть Интернет и учредить в нем соцсети, дабы дурь каждого сразу всем видна была».

 Нет, автор не против сетей, Интернета в целом. Для него и его фирмы: сеть — место работы. «Сеть поразительно высвечивает все, что тебя окружает — людей добрых и с чувством юмора (как правило, это совпадает), и — злобу, заносчивость, паранойю, едва скрываемую ненависть.  Более всего — глупость, — пишет он в эссе «Сиамская история». —  Глупость дает советы, глупость раздает оценки, глупость с тобой дискутирует.

Не сеть, а памятник Эразму Роттердамскому».

Он выделяет несколько несколько психотипов сетевого пространства: для одних главный собеседник — они сами («Личный разговор»), другие постоянно корректируют других («Корректоры знания», «Корректоры понимания», «Корректоры ощущения»).

Процитирую два эссе, написанные по результатам долгих наблюдений, первое — полностью, во втором — несколько абзацев:

Самый простой тест

Вот вы говорите: интеллигенция, интеллигенция. Од­ни считают, что критерий интеллигентности — образова­ние. Другие — что творчество. Академик Лихачев нашел свои критерии, но их несколько и они неоднозначны.

А соцсети дают самый короткий и простой тест на про­верку интеллигентности.

Опубликуйте небольшой пост с одной ошибкой. Одни напишут в комментариях: «У тебя там ошибка». Другие напишут в личку: «У вас там опечатка».

Вот вторые — это и есть интеллигенты...

А если вообще ничего не написали — это мудрость.

Уроки сетей

В соцсетях есть только два жанра.

1. Я —  миру —  о мире.

2. Я — миру — о себе.

Наверное, люди, увлеченные вторым вариантом, по-своему счастливы. Им не бывает скучно, поскольку са­мое интересное, что они видят в этом мире, это они сами.

Вот они на пляже... А это вот у них вид с балкона... А вот это они кушают... А то пьют... А тут они на меропри­ятии... А вот это они тут это... А тут они, прислонившись к авто. Или к памятнику. Мое...

В общем, у всех нас впереди свое «я», просто — в разных форматах. Кому что. Кому — Urbi et Orbi. Кому — Tantum de te (перевод с латинского «К городу (Риму) и к миру» и «Только себе» — Ред.).

Все читают книгу жизни. Но некоторые думают, что это зеркало».

Уверена, что при чтении этой главы читатель не раз улыбнется, а, может, даже рассмеется. А возможно, после этого подумает, так ли безупречно его присутствие в сети.

Ну, а теперь оставляю вас наедине с автором. «Избранное», собранное с разрешения автора, получилось довольно большое, но не заскучаете.

ЯН АРТ. Избранное

Дефолт времени

Странное ощущение. Кажется, будто ритм жизни на­шей резко ускорился — мгновенные коммуникации, пе­реписка, отсыл информации на щелчок пальцев. Ускорилось все — создать текст, снять видеоматериал, сделать сайт, что-то купить через Интернет, что-то заказать, за­бронировать, договориться.

Электронный офис — не надо печатать, не надо при­креплять на доску объявлений... На почту больше не на­до ходить, как в детстве и юности, чтобы отправить ог­ромную пачку писем, написанных чернильной ручкой. Ручку эту не надо заправлять. В банке не надо дожидать­ся конца обеденного перерыва, да и ходить в банк больше не надо — он в компьютере. Не надо ехать на вокзал, дого­вариваться с проводницей, чтобы передать набор статьи или гранки. Да и за гранками не надо идти к пневмопоч­те. В интернет-магазине — не только нашел, но и повер­тел вещь в 3D, кнопка — оплатил, кнопка — заказал достав­ку. Тренажер в офис и электронная программа — больше не надо тратить время на доехать или дойти в фитнесс-зал. В библиотеку не надо идти — все дома есть. Только запах — не тот...

Помнишь июнь 88-го, когда я ночью автобусами до­бирался до Домодедово, чтобы час провести с девушкой, только прилетевшей и скоро улетающей? Теперь — не поехал бы: есть же скайп или мессенджер.

Вместо поездов, в тамбурах которых я курил много ча­сов, рисуя что-то пальцем на примороженном окне, ме­ня теперь доставляют везде самолеты. Стыковка рейсов в аэропортах мира — любая, 15 минут на подбор удобной...

Я думал когда-то, что в тех тамбурах и в тех купе, ду­мая о чем-то или читая при свете подслеповатой лампы книжку, я ждал, когда домчусь до некой новой страницы жизни. Оказалось — это и была жизнь.

...Я — именно потому, что через Интернет мгновен­но заказал новую мебель — разбираю дома свою старую жизнь. Книги. Письма. Архивы. Вещи, которые когда-то жили, а теперь замерли часовыми у саркофагов памяти.

И мне кажется, что ее — старой моей жизни — было намного больше, чем теперь. Больше написанного — пусть и печаталось это на машинке. Больше пережитого. Боль­ше — случившегося.

Куда все делось? Почему XXI век с его «технологиями» стал напоминать шагреневую кожу, которая тает в наших руках?

Где люди моей жизни — те, что приезжали, а не эсэмэсили? Звонили, чтобы сказать: «Я еду к тебе!». Те, что дарили не нарисованные цветы. Смеялись, а не ставили смайлик... Почему после Нового 1989 года в моей кварти­ре оставалось ночевать двенадцать человек? Куда они все помещались и - куда делось это огромное пространство?

Мне кажется, что в награду за технологии мы получи­ли кучу времени, которое раньше тратили на то, чтобы добраться и достучаться. Но как-то незаметно обменяли его неизвестно на что по самому невыгодному курсу.

Или вообще — настал дефолт времени?

Книги и их Мальчик

В доме жили Книги и Мальчик. Книг было много, а Мальчик был один. Может быть — поэтому, может быть — по другой причине, но они полюбили друг друга. Мальчик брал Книги, как берут драгоценности, как прикасаются к возлюбленной. Гладил их корешки, вдыхал их сухой аромат... Знаете, многие скажут, что аромат бумаги — это не самый изысканный запах, но я с ними не соглашусь. Да, я знаю, возможно, просто в те времена не было иных ароматов.

Книги охотно открывались Мальчику. Одни из них просто соскучились по прикосновению человеческой ла­дони. Другие — любили учить.

Некоторые Книги разговаривали с Мальчиком, как с равным. Некоторые — снисходительно посверкивали на него позолотой виньеток академических корешков: ну давай, малыш, осмелься...

Книги учили Мальчика жить. Говорить простыми и яс­ными словами. Познавать то, что сильнее смерти и стра­ха жизни. Слышать музыку слов. Узнавать о том, как жили когда-то давно другие Мальчики. И как они умирали, ког­да надо было умирать.

Книги говорили: давай, выбирай. Ты можешь полу­чать — и обрести удовольствие человека. Или отдавать — и познать счастье богов.

Потом Мальчик ушел. Как уходят все Мальчики. В вихрь каких-то дел и встреч, свиданий и ссор, идей и разочарований. Но он приезжал к Книгам. Иногда брал какую-то из них с собой. И часто привозил им новых то­варищей. Книги поджимали ряды, втягивали все неров­ности своих переплетов и становились рядом, полагая, что так правильно — в тесноте, да не в обиде...

Шло время. Годы. Потом десятилетия. В доме смени­лось все. Унесли старый диван. Ушел проигрыватель. Уе­хала кушетка. Исчезли куда-то старые шкафы, появились новые, удобные — для Книг.

Пропал большой телевизор, важно восседавший на ог­ромной тумбочке. Книги не ревновали к нему: они знали, что он показывает только то, что есть в них. А если дру­гое — то не стоит и смотреть.

Появились и пропали видеокассеты — чем-то похожие на Книги своими яркими обложками. Книги смотрели на них свысока: как можно так аляповато наряжаться!

Промелькнули тонкие и сдержанные CD-диски, усту­пив место каким-то вообще невзрачным с точки зрения Книг серым мышкам — флешкам. Ни рожи, ни кожи. Где фронтиспис? Где гарнитура? Где оглавление?! И — бог мой! — разве можно нести Слово с такими ошибками! Книги не знали, что эти серые мышки уже много где вы­теснили их собратьев.

Пропали люди, которые входили в этот дом. Люди Мальчика. Разговаривавшие друг с другом, отмечавшие праздники, любившие друг друга, спорившие. Многие из них тоже брали Книги — все реже и реже с каждым го­дом.

Книги ждали. Книги стояли на своих полках, как стой­кие оловянные солдатики на часах. Караул, который не устал.

Мальчик вырос. Даже уже не вырос — сначала возму­жал. Потом постарел. И опять стал все чаще и чаще брать Книги в руки.

Книги не удивлялись. Они знали: люди могут прихо­дить и уходить, а они несут свой караул вечно.

И только бывший Мальчик иногда смотрел на Книги и спрашивал — молча, потому что спрашивал сам себя: где тот новый Мальчик, которого ждет этот караул?

И  — самое главное — он вдруг понял, что Книги научили его всему, но он так и не знает, есть ли в его Книгах ответ и на этот вопрос...

Ибо, узнав после тщетных тысячелетних исканий объ­ем земного шара, человечество впервые уяснило себе ме­ру своей мощи; только величие преодоленного простран­ства помогло ему с новой радостью и новой отвагой осоз­нать собственное свое величие.

Наивысшего человек достигает тогда, когда подает пример потомству, и полузабытое деяние Магеллана убедительней чего-либо другого доказывает в веках, что идея, если гений ее окрыляет, если страсть неуклонно движет ее вперед, превосходит своей мощью все стихии и что вновь и вновь человек за малый срок своей прехо­дящей жизни претворяет в действительность, в непрехо­дящую истину недостижимую, казалось бы, мечту сотен поколений».

Ты же понимаешь?

Знакомый. Особо нигде не работает. Так, редкие зака­зы... Не оценили. А он может! А эти придурки в пятницу вечером удумали... «Знаешь, я им сказал!..»

По пятницам? Ну, сам бог велел... Ты же понимаешь... Вечерами? Немного, как все, граммов сто-двести... «Если водка мешает работе, то брось ее... Ну, ты же понима­ешь...».

В Москву никак не выберется. И в Петербург. «Да все, знаешь, как-то так...». Должен три тысячи уже года четы­ре — немного забыл об этом. Все мы люди... Ты же понимаешь... Говорит, что гречка — это же смотри что делает­ся... Нет машины, нет. Не накопил. Да и зачем это — не­свобода. Вдруг выпить придется?.. Ты же понимаешь...

Ездит на рыбалку. «Рыбалка — это верх! Кто не пробо­вал, тот вообще не поймет... Настоящее мужское!.. В фитпесс? Не, не люблю... Не важно, что и не был — чего я там забыл? Бассейн? Да на фиг! Фигня все это...»

Хрущевка. Линолеум немного сморщился и в унитазе желтая дорожка. А так — все есть... «Вот раньше же делали! Смотри, у меня холодильник «Мир» уже 35 лет работает! Могли же!.. Сам собрал фанерный столик под компьютер: «Да ну вашу Икею! Там все дурацкое, я свои­ми руками. Лучше же? Ты же понимаешь...»

Жена, конечно, ругается, что денег мало... Но ничего. Даже гостей иногда вечером принимает — когда у жены «смена»... «Не, так-то нормально живем, иногда просто... ну, ты же понимаешь...»

Сторонник деофшоризации. Про ипотеку говорит, что вообще запретить надо. Горячо поддержал идею «по­меньше ездить за границу» и запретить импортные то­вары.

Говорит: «Обойдемся без пармезана и турпоездок»...

Он ведь обходится...

Я понимаю.

Звезды и трассеры

А вообще возил нас по Чечне чеченец со странным для меня именем — Кюри. В его доме мы жили. До сих пор помню адрес: Грозный, улица Лермонтова, дом 131. Кюри был школьным учителем физики родом из Казахстана. Дом вела его жена Човка. Дом, хотя не было ни электри­чества, ни воды, был вычищен до блеска. Утром мы вста­вали — нас ждала наполненная до краев ванна. Оказалось, что Човка ходила поутру к цистернам МЧС, чтобы взять воды для уборки и для этой ванны.

Когда началась война, в январе, и в Грозный вошли войска, кто-то указал на дом Кюри: «Там шакалы жи­вут». Спрятавшись на чердаке, Кюри слышал снизу звон расстреливаемых окон и посуды. Мародерство коман­дование пресекло мгновенно, и контрактники срывали злость, просто стреляя по бытовой технике.

На чердаке Кюри провел семь дней. От холодов ушел с семьей к соседу, дяде Федору.

А в подвале дома жил их сын Рамзиль, ему было лет шестнадцать-семнадцать. Скрывался и от тех, и от дру­гих. Одни могли забрать молодого парня «сражаться за свободу», другие — в «фильтрационный лагерь».

Ключи для сына, когда того нет дома, Кюри оставлял у соседки слева — тети Маши. Впрочем, Рамзиль редко по­кидал дом. Ему оставалось ждать недолго — через год дол­жен был ехать учиться к дяде, в Турцию. Его беременную сестру должен был забрать к себе муж, когда найдет рабо­ту в Саратове...

Когда ездили по городу, Кюри показал нам квартиру, в которой его дочь с мужем жили до войны. Дом на ули­це Мира в центре Грозного — обгорелый и с рухнувшими перекрытиями. Вслед за бомбежкой и ракетами по нему ударил пожар. Солдаты-федералы, занявшие двор, помо­гали жильцам перебираться в подвалы и дворовые гара­жи. Одинокую парализованную старуху выносили на оде­ялах, после того как автоматной очередью солдатам уда­лось сбить с двери заклинивший от огня замок.

Грузинка средних лет, до сих пор живущая здесь с се­мьей своей сестры, рассказала, как во время штурма дворца Дудаева вывела детей на крышу. Чтобы увидели и запомнили, что такое война.

...Вечером выходишь во двор дома — красиво. Город темный, поэтому и без того яркие кавказские звезды ви­сят в небе гроздьями, ощущение, что даже сочатся.

Стоим с другом с чашками кофе и сигаретами в руках, курим и, задрав головы, смотрим на звезды.

— Смотри какие! — говорю. — Пульсируют и летят...

— Ложись! - кричит мой многоопытный напарник. — Это трассеры!

Оказывается, я перепутал звезды с автоматными очередями над нашими головами. Легли, умудрившись не пролить кофе. Примерно метровый забор из камней явно нас надежно прикрывает. Лежу, пью кофе, и молча смотрю на звезды и трассеры. И не верю, что эти малень­кие искорки могли нас убить. Не верю и все. Но лежу.

А мой друг, по образованию астроном, вдруг начина­ет мне рассказывать про созвездия над нами, про Аль­фу-Центавру, про законы Кеплера и несколько спорящих друг с другом гипотез устройства Вселенной.

А я лежу, курю и думаю, что звезды, трассеры и огонек моей сигареты —это просто разные «этажи» света. И что вот я второй раз в жизни попал под обстрел, а там Альфа- Центавра... И что она, Центавра эта, настоящая, и я на­стоящий, а обстрел — это не настоящее, это понарошку. И мне не страшно, потому что я же буду жить вечно и успею в жизни все-все, чего хочу...

Мы вместе — но никто не знает, в каком?

По традиции 5-го мая мы собираемся одной давней журналистской компанией, осколками былого праздника.

Собирать все легче — осколков все меньше. С точки зрения оптимизации логистики - было бы логичнее со­бираться уже на кладбище, но там майскими вечерами холодновато...

...Однажды одна из наших девчонок поделилась, что встретила знакомого журналиста — охранником в торго­вом центре. Сначала даже не поверила глазам. Подошла. Поговорили... Да, вот пришлось... Совсем один... Никто ничего не предлагает — работу, участие в проектах, быть вместе в каком-то деле...

Этот журналист был у меня в сборнике стихов и про­зы 52 журналистов, который я когда-то издал. И после журналистского бала-презентации я всем написал: кому нужны экземпляры — приезжайте, берите, сколько надо... Он приехал. Протягиваю ему двухтомник, но он взял только первый том:

— А мне второй не нужен, я же в первом...

И остался у меня лишний второй том. Совсем один...

С 26 стихами, рассказами и повестями тех, кто не был нужен тому, кто оказался в первом томе.

И я не знаю, почему никто из этих 26 не предложил тому работу, не пригласил в команду, не подставил плеча. Наверное, не знаю.

...Тот же коллега очень радовался: в те дни, что вы­ходил мой двухтомник, местный бизнесмен издал его тоненький сборник в мягкой обложке. Коллега радовал­ся ему так, словно выходило собрание сочинений. Меня это задело. Однажды даже спросил: скажи, почему этой крошечной книжке в тонком переплете тиражом 200 эк­земпляров ты радуешься намного больше, чем краси­во изданному двухтомнику тиражом 1000 экземпляров, о выходе которого сообщили все местные телеканалы и газеты? Коллега объяснил:

— Потому что это только моя книга! Я там один!

Один, совсем один...

И я никогда не хожу на похороны большинства од­нокашников... Не хочу мешать тем, кто так хотел «быть один»...

Будут новые поколения и новые команды, и новые творцы. И они так же будут сражаться за свое «я», свой собственный неразделенный ни с кем успех, свою сво­боду. И видеть смысл только в том, чтобы — один. Жизнь на вычитание. Алгебра «для себя». И — удивление, оби­да и злость, когда вдруг выясняется: правильный ответ в этом уравнении — ноль...

Берегите... себя?

Простые истины

Конференция на финансовую тему в одном провинци­альном городе. Встает один из участников и обращается ко мне после моего выступления:

— Вы понимаете, что то, что вы сейчас изложили, вы­глядит так, будто вы исповедуете извращенные либе­ральные взгляды?

— Так я это... того... действительно их исповедую. Са­мые традиционные и банальные либеральные взгляды. У меня даже друзья какие-то... сомнительные, либерально­го толка.

— Вы что, в этом вот так откровенно на весь зал при­знаетесь?!

В кулуарах он же подошел ко мне:

— Я вас не слишком сильно обидел?

— Чем?

— Ну, назвав либералом...

— Нет, конечно, я он и есть.

— Вы серьезно? Вы разве не понимаете, что либера­лизм осмеян всеми виднейшими философами и полити­ками?..

Занавес.

...Трудно быть либералом. Особенно в России. Особен­но — именно либералом, а не «присяжным оппозиционе­ром режиму».

Почему трудно?

С главным постулатом либерализма Россия согласна: «Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека».

Проблема лишь в том, что никак не можем догово­риться: как именно демаркировать эту границу. И какой ширины нейтральная полоса.

Впрочем, российская интеллигенция не бывает впол­не либералами (ранее - западники) или вполне «патрио­тами» (ранее — почвенники, славянофилы). Она примы­кает к тому или иному «лагерю» по принципу, где нахо­дит место покрасоваться и что ее больше злит... Ее влечет не вектор убеждений, а вектор злости.

Поэтому на вечный русский вопрос «Кто виноват?» ча­сто можно предложить ее кандидатуру.

Российская интеллигенция — это своего рода гомунку­лус. Это:

— образование без духа;

— воспитание без принципов;

— дворянство без чести.

Здравствуй, дурак!

Пишу тебе это письмо, потому что все чаще начинаю понимать: ты — самое близкое существо в моей жизни. Ты всегда был рядом.

Причем с годами — все ближе и ближе.

В школе ты горбился на задней парте и старался не вы­совываться. Ты проявлял себя только на переменах, а пе­ремены были короткие, всего 5 минут.

Тогда мне показалось, что глупость пятиминутна, а остальная жизнь связана не с тобой.

Я ошибался.

В университете ты пошел в комитет комсомола. Те­бе там было интереснее, чем на лекциях. Что ты Гекубе, что тебе — Гекуба. Тебе было скучно слушать про Эсхила и исландские саги. Ты уже тогда знал, что настоящую сагу жизни пишешь ты сотоварищи.

Ты был один из лидеров на «картошке». Ты был трудо­любив. Ты тщательно блюл соблюдение равенства — в тру­де, еде и условиях жизни. Одинаковые тумбочки и крова­ти с серыми одеялами — это была твоя стихия. Твое про­крустово ложе, в которое ты укладывал всех, чтобы быть одинаковым со всеми.

На работе ты сидел совсем рядом. Ты был носителем истины. Когда я сомневался — ты пояснял, как обстоит де­ло на самом деле. Ты видел ум в тех, кто наверху, и ругал тех, кто упал. Ты точно знал, что Горбачев — никчемная личность. После его отставки. Ты точно знал, КАК и ЧТО.

Иногда тебя можно было опознать по мимике — ты ма­ло улыбался и смеялся. Ты — кривил губы в усмешке. Ты был ироничен — над теми, кто ниже тебя и слабее тебя. Твоя ирония была иронией кирпича, падающего на без­защитную голову.

Впрочем, ты съедал не только слабых. Ты часто ел и начальство. Глазами.

На совещаниях у тебя было умное лицо. Оно гармони­ровало с твоим галстуком. Ведь, как правило, ты носишь галстук, и костюм, и ботинки. В кроссовках и джинсах те­бе неуютно. В них ты — совсем голый.

Ты искренне полагал, что Бог создал людей разными, а костюм с галстуком уравнял их в правах...

Потом — настал твой золотой век.

Ты расцвел.

Для тебя появились целые профессии — креатор, мар­кетолог, менеджер, заместитель по стратегии... Роспо­требнадзор.

Ты проходишь по одномандатным и по партийным спискам.

Я вижу, как ты много трудишься сегодня.

Ты издаешь газеты, проектируешь законы.

Последнее время ты часто ведешь телепередачи и у се­бя же берешь интервью.

Ты даже поешь с эстрады.

Ты в равной степени разбираешься в мировом финан­совом кризисе, реформе школы, религии, футболе и леп­ке пельменей.

Недавно ты приступил даже к реформе Академии на­ук.

Ты не любишь «чужих». Ты не смотришь «Гарри Потте­ра» — для тебя это «примитивно».

Ты берешь кредиты. И ты же их даешь, радуясь, что есть на свете дураки.

Ты говоришь с трибуны, сидишь в президиуме. Даже ездишь на сессии ООН. Я тебя встречал в холле «Уолдорф Астория» в Нью-Йорке, и ты там не нес багаж — тебе не­сли.

Я как-то видел, что ты летел на собственном вертолете и ехал в кортеже с мигалками.

Тебя радуют мигалки, дурак. Они не мешают тебе ду­мать, потому что ты — не думаешь, ты — реагируешь.

У тебя прямые реакции, как у амебы. Ты выпускаешь ложноножки и перетекаешь в них, поэтому тебя невоз­можно поймать. Нет ничего, чем бы ты ни пожертвовал, чтобы выскользнуть.

Сегодня часто тебя можно отличить по айфону или ай­паду в руках. Я забыл, какой марки у тебя часы, дурак, но знаю, что они — марки. Ты очень много говоришь о брен­дах. Они заменили для тебя одинаковые серые койки «на картошке». И костюмы. Теперь бренды делают тебя «не хуже других».

Это ты придумал «домашний кинотеатр», пиар-агент­ства, SMS-оповещения и контент вместо содержания? Точно, ты.

Это ты, когда я недолго работал в правительственном ведомстве и первый раз пришел в свой кабинет, приду­мал спросить, какую температуру пола я предпочитаю по утрам? Ты, узнаю стиль. Только ты веришь, что чи­новник определенного ранга чувствует не «тот» пол, как принцесса — горошину под задницей.

Это ты любишь «дискурсы», «тренды» и «парадиг­мы»? Ты-ты, не отпирайся. Они тоже делают тебя равным с другими костюмами.

Тебя заставили богу молиться. Ты научился крестить­ся и с молитвой наперевес начал копаться в чужих посте­лях. Ты стал очень нравственным, дурак. Учти, от этого толстеют.

И еще — ты стал злым. Раньше ты бывал добрым, и это многое меняло. Сегодня ты вынужден сражаться. У тебя исторический шанс — хоть ненадолго победить в великой «битве с дураками».

Сегодня ты берешь верх. Ты чемпион, дурак. Но у те­бя есть одно уязвимое место. Ты ошибся в самом начале, «полагая, что счастье является качеством лжи». И твое не­лепо взгроможденное здание упадет.

Так что помни — я рядом. Я вынужден внимательно следить за тобой. И как только ты споткнешься...

С переменным углом отраженья

Лет пятнадцать назад один мой коллега аж в кресле подпрыгнул.

— Как, у тебя нет своего блога?! Как же ты общаешься с миром?

И мы удивленно уставились друг на друга.

Он рассматривал меня примерно так, как изучал бы одноногого футболиста: чем же он мяч-то забивает? Я же с интересом изучал человека, искренне полагающего, что без блога человек просто не жилец. А далее в течение часа меня истово убеждали, что я должен просто-таки немед­ленно, не сходя с места и не почистив зубы, открыть свой блог, поскольку это «инструмент влияния на общество», «самый перспективный способ коммуникаций индиви­дуума и социума» и вообще «очень модно, даже прези­дент открыл».

Я вяло отбивался. Мол, считаю блоги проявлением непрофессионализма и графоманством, на общество предпочитаю влиять исключительно на рабочем месте и за зарплату, и что президент пусть открывает, ему-то статей в номер («Срочно, дедлайн срываешь!») не сда­вать. А мне — есть подозрение — не стать президентом.

Единственное, что убедило моего оппонента — довод, что я совершенно не умею писать «просто так» и что по­следний раз хоть строчку бесплатно я написал в классе пятом, да и то — в лифте.

Тут я, конечно, покривил душой. Во-первых, помимо надписи в лифте, бесплатно написал, как минимум, еще два не менее фундаментальных произведения — сочи­нение на вступительных в университете и диссертацию. Во-вторых, через несколько лет под влиянием другого коллеги блог я все-таки открыл. Правда, через двадцать минут закрыл. Причем войти в него уже не могу: забыл пароль. Другой открыл...

Не знаю, когда открылся первый блог в мире, но за последние пару лет они точно стали повсеместны­ми, как памперсы. Строчат журналисты, артисты, клер­ки и безработные. Потом — нырк в «Одноклассники» или «ВКонтакте» с кратким описанием успехов пройденного жизненного пути. Кому и этого не хватает — лепит само­дельный сайт на Narod.ru. Сексу хочется — открывают ан­кету на Mamba.ru. Стихи можно писать в Stixi.ru, на про­зу потянуло — в Proza.ru. Потом сыграть свадьбу в вир­туальном загсе и слепить себе могилку на виртуальном кладбище.

Только не подумайте, что начинаются ретроградские стоны на тему «Вот раньше, бывало». Ничего подобного. Обожаю Интернет. Он решил кучу проблем. Главную — «проблему последней мили» в коммуникациях. Плюс возможность дотянуться до любой информации.

Одна докука — говоря, научным языком, усиливающе­еся отклонение оптической оси. Картинка, которая идет через сеть, дает искажение. Все больше.

Всякой твари по паре

Коллега, который ведет блог в Интернете, чтобы «вли­ять на общество», нигде не работает. Перебивается слу­чайными заработками. Ко мне примчался с другого кон­ца Москвы за тысячей рублей гонорара, которые наотрез отказался принять на свой телефонный счет: «Ты что, мне такие деньги нужны наличными!»

Другая знакомая, умудряющаяся снимать квартиру с 800 долларами зара­ботка «девочки на побегушках» на одной из известных телекомпаний, висит в «Одноклассниках». Однокашни­кам, оставшимся в родном городе, рассказывает, что она теперь — «владелица частной видеостудии в Москве». На сайте проводит все больше и больше времени. Понять можно: там нет набитого битком метро по утрам, эконо­мии на фаст-фуде и дешевого пива по пятницам. Ей там хорошо. У нее там своя студия, лимузин и миллионы.

Бывший приятель, когда-то «подающий надежды мо­лодой литератор» (действительно, талантливый), а те­перь пятидесятилетнее «лицо без определенных заня­тий», размещает свои опусы на каком-то литературном портале. И обсуждает их с аудиторией в пятнадцать с по­ловиной человек, включая бывшую тещу. А каждая деся­тая восемнадцатилетняя красавица на сайте знакомств легко идентифицируется как сорокапятилетний бухгал­тер из Нижнего Тагила, которому надоело все, включая собственный пол и возраст.

«Дружба» в сети — особое понятие. Только тут можно понять, «сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных» нам дано...

Но... люди жаждут присутствовать рядом с теми, кого не любят, предвзятым глазом поглядывать, как там у не­го? Как он в очередной раз не прав? Чем он опять непри­ятен?

Скольким одиноким дамам именно соцсети позволи­ли обзавестись виртуальным мужчиной — бойфрендом, возлюбленным, мужем, женихом. Они обильно делятся в сетях рассказами о том, что он сказал и что он ответил. Отвечает он, как правило, остроумно. Или философич­но. Или парадоксально. Дама заверяет: он настоящий, «просто тут без профиля». Или: «Я не могу раскрыть его имя, оно слишком известно» (с печальным смайлом же­лательно).

И еще добавляет о том, какой он... «Он был невозмож­ным брюнетом, она же как серна пуглива»... И они делали что-то как-то где-то...

Целая жизнь, как настоящая. Тянуться может годами. Причем, чем больше лет и килограммов — тем сногсшибательнее эти лав-стори. Сердобольные «френды» стыдли­во делают вид, что верят...

Есть в сети и деловые люди. Они уверены, что вы здесь не должны быть зря. В смысле, что не зря для них. Они обращаются к вам с просьбой поддержать их «проект». Найти им работу. Предлагают отметить как «понравив­шуюся» страницу, посвященную онлайн-продаже соба­чьего корма, даже если у вас кошка. Умоляют поделиться неведомой вам «вашей базой данных» (у вас, кстати, есть «база данных»?) Приглашают на мероприятие по перели­ванию из пустого в порожнее. Требуют от вас «перейти по ссылке». Нужное — вписать.

Рабочая почта или телефон для них не существуют. За­чем им тратить драгоценное время на отправку офици­ального рабочего письма? Или звонить в вашу приемную, теряя время на вашего офис-менеджера?

Вот же они вы — готовые и тепленькие, специально от­крывшие страницу, чтобы сделать более комфортным их возможность достать вас и ваш мозг...

Сетевые советы

Постарайтесь скрывать от старых друзей все ваши успехи, радости и удачи. Они никогда не простят, что учи­лись с вами в одной школе. Не делитесь успехами с дав­ними однокашниками. Люди могут простить вам успех. Но не простят, что сидели с вами за одной партой.

Надо четче форматировать свои мысли. Представьте, что собеседник плохо вас слышит. А при попытке читать по губам фразы «Огромное спасибо» и «Пошел в задни­цу» выглядят примерно одинаково.

Пожалуйста, не пытайтесь выяснять со мной отноше­ния из-за моих постов или статей.

Свои посты и статьи я все равно не захочу испортить. Значит, удастся испортить только отношения....

Главное правило хорошего тона в соцсетях: не оскор­бляйте людей правдой.

Скрытность — сестра таланта.

Бойтесь френдов с аватарками вместо фото и портре­тов. Если человек дошел до подмены своей реальности, то вы даже представить себе не сможете, как он может нена­видеть вашу.

Не дай вам бог вступать в русский спор, бессмыслен­ный и беспощадный.

Впрочем, бессмысленность и беспощадность русского спора легко компенсируется отсутствием необходимости быть логичным и последовательным.

А кто не согласен — кретин, подлец и, скорее всего, враг народа.

Четыре заповеди

—     Когда мы пишем негативный комментарий в адрес делового знакомого — значит, с нами не стоит иметь де­ла, потому что мы ставим дело в зависимость от разности взглядов.

—     Когда мы пишем негативный комментарий в адрес близкого человека — значит, с нами не стоит поддержи­вать отношения, потому что показать свое «я» на публику для нас явно важнее отношений.

—     Когда мы пишем негативный комментарий в адрес малознакомого человека — значит, с нами нельзя дру­жить, ибо мы не обращаем внимания, сколько общих с этим человеком друзей потенциально ставим в нелов­кое положение.

—     Когда мы пишем негативный комментарий в адрес незнакомого человека — значит, мы городские дурачки, ибо только они разговаривают на улице сами с собой.

«Но я, как Толстой, не могу молчать!» — возразит кто-то. Если вы полны праведным гневом — это значит, что вы, в первую очередь, наполнены гневом, и только во вторую — праведностью.

В пределах компетенции

Люди, делающие по десятку селфи в неделю и фото­графирующие свои обеды, — стенают на тему, что Интер­нет мешает живому общению, духовному, так сказать, единению людей.

Постящие и лайкающие исключительно котиков — жа­луются на интеллектуальную деградацию общества.

С пятьюдесятью рублями в кармане — рассуждают о непродуктивности и бездуховности финансового мира.

«Патриоты» и хулители «заграницы» — делают фото­выставку из каждого своего заграничного путешествия.

Вы скажете: «Идиотизм», а я скажу: «Логично. Народ знает, о чем пишет!».

А мы, ревнители добра и свободы, злобно презираем их всех за это.

Все в пределах компетенции.

Я же лучше собаки?

С тех пор, как цифровые технологии забросили на чердаки увели­чители, закрепители, проявители и прочие отравители, выяснилось, что большая часть населения — фотографы божьей милостью и велением души. А позже — видеоопе­раторы. Снимают все, до чего способны дотянуться жад­ным взглядом неофита. Один приятель как-то заставил заглянуть на самодельный сайт (sic!), посвященный его поездке в Прагу. Там было 87 фотографий его жены. Жена на Карловом мосту, жена в пивной, жена под копытами какой-то бронзовой лошади на постаменте. Последнее — жена на унитазе в номере отеля...

Не знаю, нравится ли его жена сама себе на унитазе. Мне — не нравится. Я старорежимный, я на Джоконде воспитывался. В крайнем случае — на «Завтраке на тра­ве» (кстати, куда они ходили ПОСЛЕ завтрака, унитаза-то на полотне нет?).

Но моему другу — нравится. Особенно, когда он с по­мощью фотошопа на морду лица загар наложил. И еще вот тут морщинку убрал. И еще вот тут чуть-чуть. И еще глаза чтоб фиалковые. Ну и еще совсем чуть-чуть... В об­щем, через полгода «чуть-чутей» это была уже не совсем жена. А скорее та самая Джоконда. Только на унитазе...

Байт вранья — это много или мало? А килобайт? Ме­габайт? Не знаю. Не хочется витийствовать на предмет: «Виртуальность — наша беда». Но и виртуальность как «наше все» пугает.

Не страшно уходить в мир фантазии — страшно оттуда не вернуться…

Московский новояз

Как-то почувствовал себя идиотом. Которому не ста­тьи писать, а улицу подметать. Причем поганой метлой.

Меня вербовали в один московский медиа-холдинг - в качестве обозревателя нового журнала. И после бесе­ды с директором милая 20-летняя девушка из кадровой службы вручила мне лист бумаги: «Это ваш жоб-оффер. Поставьте, пожалуйста, здесь свою подпись».

Тут во мне сыграла семейная традиция. Дед в 1930-е годы пару раз обживал тайгу по распоряжению товарища Ягоды (далее — Ежова, Берии). И вывел из сего опыта два постулата. Первый: советская власть — гадость. Второй: ничего не подписывай, не прочитав.

В данном случае завет деда вступил в явный конфликт с победным шествием новой эпохи. Потому как я не мог не только прочитать сей документ, но и понять, что это за зверь такой — жоб-оффер.

«Не знаете, что это? — поползли вверх бровки девуш­ки. — А как вы вообще собираетесь работать у нас с таким уровнем развития?».

Иди ты в жоб-оффер... Парировать было нечем. На ее стороне — сокровенное знание этого загадочного понятия, а на моей — только 20 лет работы в журналисти­ке и докторская диссертация, да и та пока незаконченная. И я ушел, палимый солнцем и стыдом.

Позже выяснилось, что жоб-оффер — это предложе­ние о работе. Это разъяснил старый однокашник из чи­сла нового поколения менеджеров, делающих успешную карьеру в преуспевающей корпорации. Однокашник по­казывал мне отремонтированную с иголочки квартиру: «Тут у меня музыкальный центр, тут диван, тут СВЧ-печь, а там будет стоять рефрижератор». «Чего там будет сто­ять?» — удивился я, полагая, что целый грузовик в обыч­ную московскую квартиру не влезет. И евроремонт не по­может. «Рефрижератор», — объяснил бывший сокурсник покровительственно. «Холодильник что ли?» — наконец дошло до меня. «Ну да, раньше было такое слово».

Я подошел к Владу и положил руку ему на плечо. «По­слушай, старина, — начал я проникновенным тоном. — Я смирился с тем, что ты работаешь чиф-файншнл-офи... в общем, кем-то работаешь. Смирился, что ты занима­ешься то ли подготовкой бренчей, то ли анализом трен­дов. Смирился, что мы перестали вместе обедать в нашем любимом ресторанчике, и ты теперь ходишь исключи­тельно на «бизнес-ланч» и, как людоед, жрешь там что-то сырое под названием «сашими». Я даже готов терпеть, что в твоем доме невозможно смазать сосиску обыкновенной горчицей, а вместо этого ты подсовываешь зеленый пла­стилин под именем «васаби». Но «рефрижератор» вместо холодильника...»

— Может, русскому язы­ку пора на свалку истории? Ну, подумаешь, Пушкин, Тол­стой... Ну, подумаешь, бабушки и дедушки поймут своих внуков только с переводчиком... Зато все получим по жоб-офферу и начнем «арбайтен» по западным стандартам.

Как невинно сейчас выглядит то, что лет двадцать на­зад называли «иностранщиной». Тогда вместо мышления мы вдруг получили «менталитет», оригинальность и ка­чество стали называть «эксклюзивом», а образ — «ими­джем». Даже появление «франчайзинга» и его старшего брата «мерчендайзинга» теперь вспоминается с умиле­нием. Хотя тогда казалось, что это как минимум имена чертей из девятого круга дантовского ада.

Выяснилось, что все это было детским лепетом на фо­не могучего сашими... — тьфу! — цунами заимствований, которое превращает сегодняшнее общение русских про­фессионалов в обезьяний цирк.

Недавно у меня в одной из редакций поинтересова­лись, в чем заключается «хэви-контент» моей статьи. «Не знаю, — обескуражено ответил я. — Вот идея вроде есть, стиль тоже, говорят, присутствует. Вот цифры, вот факты, вот комментарии... А «хэви-контента», боюсь, что нету совсем... А что, сильно скажется на гонораре?».

Оказалось, сильно: без «хэви-контента» никак. И это у них все рерайтеры и копирайтеры знают. С этой редак­цией мы тоже расстались. Потому как я объяснил, что всегда считал себя журналистом. К тому же, простите за атавизм, русским журналистом. Плюс — отношусь к то­му поколению, которое появилось на свет немного рань­ше пейджеров и Виндоус-98. Мол, «рерайтеров» мы еще в 1917 году «контентом» по «ньюс-руму» гоняли.

А десять лет назад в одной конторе, ознакомившись с моей биографией, сообщили, что по своим данным я идеально подхожу на место аккаунт-директора. «Идеаль­но — это правильно, это прям про меня, — радостно согла­сился я. — И директором быть мне импонирует. В общем, я согласен. Только для начала объясните мне одну вещь. Что такое аккаунт?».

Ныне я, как и огромное количество обитателей России, знаю, что такое «аккаунт». Знаю и много других слов. Но хоть убей — не понимаю: какого контента надо повально заменять русские слова англицизмами?

Почему «кадровика» надо обзывать «хедхантером»? Он от этого умнее становится? Или работает эффектив­нее? Зачем вместо премии выплачивать «бонус»? Он больше, чем премия? Если больше, то я согласный... Не больше? А чего тогда?.. А почему «тенденция» теперь называется «трендом»? А марка — «брендом»? Который к тому же пол-России пишет через «э» — брэнд. Как прис­нопамятная пишущая машинка с турецким акцентом в конторе «Рога и копыта».

Еще одно словечко вошло в обиход — «на аутсорсин­ге». Красиво! По-русски — на подряде. Четко и ясно. У меня, например, сантехник работает на подряде, когда в унитазе го... контент застревает. Но я боюсь, что если он начнет ко мне «на аутсорсинге» ходить, то бутылкой я не обойдусь. Впрочем, уже. Недавно унитаз хотел по­чинить. Звонок. Открываю дверь и упираюсь взглядом в лакированные ботинки. А над ботинками интеллигент­ное такое лицо без привычной синевы. «Специалиста по фаянсу вызывали?» — поинтересовался владелец лица с ботинками. «Чегой-то?» — слегка опешил я. «Вы унитаз меняете?» — поморщившись от непонятливости клиента, холодно осведомился сантехник. — «Я, да... а... это... где дядя Коля?» — «На пенсию вышел», — ботинки проследо­вали в мой сорти... простите, «дефикат-рум». «Ну все! — понял я. — Это мне дорого обойдется». И точно — выложил за установку в два раза больше стоимости самого унита­за. Хотя так и не понял, чем работа «специалиста по фа­янсу» отличается от дяди-колиной…

Словесный апгрейд. Оказалось, что отличается. Ибо «как вы яхту назовете, так она и поплывет». Ибо, говоря словами героя Джигарханяна в «Собаке на сене»: «Дороже стоит граф!».

…Что мы имеем в сухом остатке? Погоня за иностран­щиной постепенно теряет всякий смысл и превращается в самоцель. А от специалистов часто требуется не под­линное знание своего дела — будь то строительство торго­вых центров или установка унитазов, — а владение замор­ским сленгом. Главное — глянец на фаянс навести.

Зато заимствования предоставляют широчайший про­стор для маскировки собственной несерьезности и не­состоятельности. Например, российские банки, напере­гонки раздающие кредиты по ростовщическим ставкам, озаботились дилеммой — то ли больше клиентов охому­тать, то ли проверять кредитоспособность заемщиков. И придумали экспресс-проверку под названием «скоринг». Звучит солидно. Но в отрыве от европейской практики, где за каждым клиентом стоят многолетние кредитные истории, выглядит этот самый «скоринг» просто. В былые времена его можно было понаблюдать на любом вокзале. Правда, под другим именем — «наперстки». Потому как до уровня хотя бы кроссворда эта система проверки ни­как не дотягивает.

Автор как-то проверил этот самый «скоринг» на се­бе. В крупном торговом центре с интервалом в пять ми­нут я подал заявки на одинаковый кредит в два отделе­ния одного и того же банка. «Скоринг» длился 20 минут. И по прошествии этого времени в одном отделении мне сообщили, что «к сожалению, в кредите вам отказано», а в другом — тут же выписали искомую сумму. В обоих случаях у клерков были очень важные лица. Оно и понят­но: «скоринг» — дело серьезное.

Банки вообще большие новаторы в деле усовершен­ствования нашего убогого языка. Чего стоит словосо­четание «визуальный андеррайтинг». Вам страшно? Мне — нет. Потому как это значит, что 20-летнего клерка обучили «на глазок» определять кредитоспособность за­емщиков. Мол, если дядя пришел с грязью под ногтями, в порванной тельняшке и с татуировкой «Здесь был Вася» на левой ягодице — это «не наш клиент». И вообще, не де­велопер он никакой: наврал, подлец, в анкете.

Опять же из личного опыта: сижу в банке, заполняю вместе с кредитным экспертом заявление на ссуду. Дохо­дим до пункта «ваш месячный доход». Когда я поставил «4,5 тыс. долларов», юный клерк снисходительно улыб­нулся: «Простите, но я вам не верю». «Почему?» — искрен­не удивился я, благо профессия моя весьма публична и доходы легко поверяемы. — «А на вас кроссовки, — объ­яснил «визуальный андеррайтер». — У меня зарплата 700 долларов, я и то туфли от Карло Пазолини покупаю». Тут настала моя очередь улыбаться: «Дитя мое, поверьте, ког­да вы будете зарабатывать больше 4 тысяч долларов в ме­сяц, вам, возможно, будет глубоко плевать от Карло Пазо­лини на вас обувь или от папы Карло».

…Каждый пишет, как он слышит... Пришлось по ра­боте отправиться на Чернобыльскую АЭС. И самым не­обычным, неестественным, аномальным там показались вовсе не вид циклопического саркофага над печально из­вестным 4 реактором, не двухметровые мутировавшие сомы в обводных каналах и даже не покинутые людьми городки в «зоне отчуждения».

На одном из участков дороги, среди мотков колю­чей проволоки и бетонных блоков КПП, у которых до­зиметристы в желтых куртках «слушают» выезжающие из «зоны» КамАЗы, зажато строение с надписью «Duty free». «Зону» пересекает украинско-белорусская граница, и на этом участке воздвигли магазин беспошлинной тор­говли. Мол, все, как положено в «большом мире».

Только неясно, что выглядит большей мутацией.

И вот здесь и таится опасность. Любой психолог ска­жет, что название вещи или явления в конечном сче­те влияет на их восприятие. Сломанный язык приводит к сломанному восприятию мира. К сломанному ментали­тету, наконец, да простит меня Даль.

…А недавно у семейной пары моих друзей — очень сов­ременных — случился кризис. Она работает в «бэк-офисе», он сидит в «ньюс-руме». Она занимается клирингом, а он,

как гласят буклеты его фирмы, «дизайном&версткой». И вот в семье — кризис&скандалы. Маячит развод и девичья фамилия. И ушли мои друзья в «поиски себя».

«Жена считает, что нам надо перестроить наш «лайф-стайл», — рассказал мне Андрей. — «Она ходит на комьюникатив-тренинги, и мы занимаемся ментальным сек­сом».

«Чего вы делаете?» — переспросил я. «Ментальным сексом занимаемся», — повторил мой друг. — «Да уж это точно!» — «А чему ты смеешься?» — «Да просто... ты никог­да не думал, как словосочетание «ментальный секс» пе­реводится на русский?».

Думал он примерно с минуту. «Так это что ж... получа­ется... что мы заняты мозгое...вом?».

«Вот именно, Андрюш. А заодно этим занята та самая комьюникатив-коуч-тренинг-фирмешка, которой твоя жена каждый месяц отдает триста долларов. Так что от­бери у нее деньги, купи на них цветов и хорошего вина, подкарауль вечером дома и попробуй отделить слово «ментальный» от слова «секс». Можешь колотушкой до­бавить... больше будет пользы... для «лайф-стайла».

Любопытно, но совет подействовал. Уж больно силь­ное впечатление на моего друга произвел перевод «мен­тального секса».

Кто я? Где я? Забавно, что апологеты «русскости» и «советскости», когда-то рьяно бичевавшие «поклонни­ков Запада», во многом оказались правы.

«Сегодня он танцует джаз, а завтра родину продаст». Мы думали, что это смешно, а выяснилось, что в России это вполне реально. И есть куча людей, готовых согла­шаться и даже присоединиться к убийству родного языка.

Высокие слова? Да, это нынче — вне «трендов». Но по­чему-то не хочется идти на «блокбастер» и жевать там «поп-корн». Лучше посмотрю кино и съем кукурузу. И по­читаю на досуге «Дом с мезонином». Потому как боюсь, что в варианте «Коттедж с пентхаусом» мы что-то поте­ряем. Что-то важное и нужное. На

фоне которого опас­ность оказаться «сырьевым придатком» Запада куда как менее неприятна. Потому что есть опасность оказаться его «ментальным» придатком.

...Очень не хочется показаться ретроградом. Понятно, что язык — дело живое и ему приходится меняться и впи­тывать в себя новое. Понятно, что когда-то «трамвай» и «тротуар» казались надругательством над русским язы­ком. И автор вовсе не призывает вместо «алло» говорить в телефон: «Внимаю». Но... Есть смысл все же хоть иногда задаваться простым трудом — перевести на русский. Что­бы случайно не потратить жизнь на... ментальный секс.

Встречи. Напевно-заунывное

За дверь стылую, дверь тяжелую,

Выраженье надев скорбно-милое,

Беспринципность проводит бессовестность,

И печалью по случаю мается.

Вот слова отбубнила прощальные

И, слезу обронив крокодилову,

Возвернулась в дела повседневные...

Их ведь много! А жизнь — продолжается!

* * *

В квёлых мыслях о жизни напрасностях,

О талантах, в глуши прозябающих,

На диване расселась бездарность.

И на серость вокруг тяжко сетует.

И весь мир не угоден бездарности,

И безрадостен он, и скуп на руку...

А душа-то стремится к высокому!

Кто бы денег дал, суки позорные!

* * *

В тучах сумрачных дум своих тягостных,

Сидит злоба и люто кручинится,

Что завистливы все и безрадостны,

И унылы! А жизнь всё не чинится.

Всё не чинится да не ладится,

Где любовь и где счастье заветные?!

Злоба счастьем казаться старается,

Да осталась пока неприметною.

* * *

В чью-то щелку ревниво позыркивая,

Но лицу придав индифферентное,

Зависть как на морозе подпрыгивает

И всё часа ждет да момента всё...

И на солнце чтоб чаще ей яриться,

Всё коптит и коптит своё стеклышко,

Только солнце всё ярче да светится –

Стало стеклышко черной меткою.

* * *

Злоба с завистью да бездарностью

Пилят этот мир на кусоченьки.

Только он всё никак не ломается.

Не ломается, хоть и крошится.

Нам бы дальше без них, да напрасно всё.

И в палаты их тесные, душные

Расстелила дорожку нам красную

Их приемная мать — равнодушие.

31 декабря 2021 года. Казань

Предновогоднее казанское

...Устал. От тьмы ненужных встреч,

От дня, который не задался.

От раздраженья, что я есть,

Что улыбаюсь, что не сдался.

От нелюбви. И от обид

На то, что вечно звал куда-то.

От скуки мелочных планид,

От гонки стрелок циферблата.

 От тех, кто уходил годами,

И застревал в моих дверях,

Полупрощаясь — не прощая,

Влача союз на костылях.

От мира, что не стал судьбой,

С его домами — не жилыми.

От нежелания быть со мной —

У тех, кто и не звал быть с ними.

20 декабря 2020 года. Москва

* * *

Осмелясь говорить стихами,

Не пачкай прозой свой язык.

Отринут будешь дураками,

Но ангелов узреешь лик.

Не опускайся ниже неба,

Смотри наверх, надейся, верь,

Как та безвестная амеба,

Дерзнувшая освоить твердь.

И не страшись летать без меры:

Тебя удержит в небесах

Лишь малая щепотка веры —

Наивной, вечной — в чудеса.

15 августа 2020 года. Москва

Слова в сетях

Уходя — уходи.

Так заведано встарь.

Закрывай за собой — чтоб не дуло.

Приберет тебя бог

Или пьян пономарь —

Тишине даже смерть присягнула.

На устах уходящих — молчанья печать.

Смотрят строго

Застывшие лица.

Скверне, лжи и хуле

Здесь уже не звучать.

Им очерчена четко граница.

Тишина соборует тебя в дальний путь.

А столбы верстовые —

Молчанье расставит.

И оставит другим, остающимся тут,

Только то,

Что достойно оставить.

Только вот был нарушен

Извечный завет

И теперь — мы плодим ежедневно

Гнев и зависть, обиду,

И чей-то секрет,

Без стыда обнаженный небрежно.

Водопады ненужных,

И серых, и злых

Каждый день рядом шествуют с нами.

Но мы все же хотим,

Чтобы наши слова

Не в грязи извивались червями.

Чтобы в эти слова была вложена честь —

Пусть осколком завета былого,

Чтобы слово — любое, —

Что сказано здесь

Было ясным —

Как наше последнее слово.

25 марта 2019 года. Москва

* * *

Я не хочу рифмованного слова,

Оно звучит как будто приговор.

И эпитафией на камень — снова —

Стихов ложится мертвенный узор.

Когда все кончено, когда погасли краски,

В конвое ровном стихотворных строк

Подернутые пеплом чьи-то страсти

Уходят, словно отслужив свой срок.

Пусть всё, что должно, жизнь мне скажет прозой,

Несовершенным словом, но — живым.

Заросший вереском изгиб лесной дороги

Я предпочту гранитным мостовым.

Уступит место истина секретам,

Дворцов колонны — замку на песке,

Чеканный профиль древнего портрета —

От пота мокрой прядке на виске.

Несовершенна, мелочна, не свята,

Согрета кровью повседневных дел,

Жизнь прозой —

будь она хоть трижды клята! —

Отмерит нам назначенный удел.

30 декабря 2017 года. Москва

Ниже радуги

Не уходите — мне ведь не хватит

Тысячи фото — на вас наглядеться,

Тысяч портретов, архивов, музеев,

Мраморных досок и памяти детства.

Мне недостаточно запаха книжек,

Вами написанных /— вам посвященных.

Ваши уходы — и небо все ниже,

Словно меня — снова стало чуть меньше.

Память воды — но никто не напьется.

Радуги память — всего лишь мерцанье.

Снова я вздрогну, когда вдруг прервется

Где-то на свете — ваше дыханье.

Лгут, будто время всегда всё залечит.

Просто уходы — сливаются вместе.

Просто «вас нет» — превращается в вечность.

Время теперь — не наградой, а местью.

Помните — сразу, прощайтесь — при жизни.

Если прощения — тотчас просите.

Близким — стихи посвящайте, не тризны.

И — если любите — не уходите.

15 октября 2017 года. Москва