Finversia-TV
Восстанавливая в памяти историю собственной жизни, захотела понять, почему у родителей, и как следствие – у меня, такое обостренное чувство собственного достоинства.
Дважды круто меняла течение жизни, когда мне наступали на эту мозоль, несмотря на очевидные последствия — в 1990-м, когда уходила из редакции газеты «Вечерняя Казань», которая была мне вторым родным домом, и в 2003-м, когда оставляла кабинет руководителя пресс-центра республиканского парламента, хотя работа в Госсовете мне нравилась.
Конечно, в немалой степени обязана этим профессии. В советские времена далеко не все имели право не только на достоинство, но даже на собственное мнение Журналисты имели. Правда, не все им пользовались.
Характером я прежде всего в родителей. Не раз в этом убеждалась. А у них, как часто говорят — простых людей, откуда такое самоуважение, такое неприятие несправедливости, отсутствие всякой робости перед начальством? Удивительно, но изучение истории моей малой родины в какой-то степени помогло это понять.
Не так-то просто было подобрать источники информации, когда писала этот очерк. Слишком мала моя деревня в масштабах большой страны, не было ее на картах Советского Союза, по которым мы изучали в школе географию, нет ее следов ни в истории Оренбургской губернии, ни в истории Оренбургской области, а до современной России деревня просто не дожила. Интернет-энциклопедия «Рувики» бесстрастно сообщает: исключена из учётных данных в 1997 году.
Я родилась в первом послевоенном году в Чкаловской области, в деревне Верхнее Челяево Сок-Кармалинского района. Правда, в паспорте местом рождения записано соседнее село Нижнее Челяево. Там был сельсовет, где регистрировали малышей всех окрестных поселений: деревень Нижнего и Верхнего Челяева, Липовки, Пугачевки, Безымянки и трех небольших хуторов.
Наши деревни находились в северо-западной части Оренбургской области, в пределах Бугульминско-Белебеевской возвышенности. В ее южной, степной, части — знакомые с детства горы-холмы, напоминающие о близости Уральского хребта.
Оренбургская область. Но в другом районе. Пейзаж похожий. Высокие холмы и степь с ковылем
У Верхнего Челяева — местность гористая, Нижнее Челяево, которое в двух километрах, — на равнинном плато. Холмы там тоже есть, но они от села в отдалении, а в нашем — прямо на задах (так бабушка называла небольшой луг за огородом позади дома).
Теперь знаю, что горную гряду рядом с соседней деревней, ближе к селу Аксаково, называют Челяевским урочищем. Там есть Челяевская гора, или Курник (так зовется русский пирог куполообразной формы с курицей и луком). Как указывается в интернет-энциклопедии «Рувики», это плосковершинный массив на правобережье реки Большой Бугурусланки с высшей отметкой 233,2 метра. В сети нашла несколько снимков, которые дают представление о «Курнике». — это довольно большой холм, покрытый растительностью.
Также «Рувики» сообщает, что урочище — ландшафтный памятник природы, имеющий важное историко-культурное значение, поскольку здесь сохраняется фрагмент местности, описанной в произведениях писателя Сергея Аксакова.
Верхнее Челяево находилось в глубокой лощине, которую прорезала мелководная речушка. Брат называл ее Безымянкой. Оказалось — Кармалка (это слово происходит от татарского слова карама, которое означает вяз, вязовый). По моим тогдашним представлениям, не река и даже не речка — большой ручей, приток реки Сок (от двух рек — прежнее название районного центра – Сок-Кармала). От речки начинался подъем в обе стороны, на деревенские улицы. На ровной поверхности были, по сути, только улицы. В одной части деревни их было две, по обоим берегам. В нашей стороне, ближе к Нижнему Челяеву, улицы за речкой не было, и бабушка с дедушкой по весне сажали на «ничейной» земле картошку.
С северной стороны Верхнего Челяева, где была наша улица, горы были довольно высокими, неяркого оранжевого цвета, почти без растительности. Бабушкин дом стоял на пригорке. Далее — огород и после небольшого луга — высокая гора. Как я предполагаю, ее звали Мазарочной, поскольку недалеко от нашего дома было кладбище. Гора в детстве казалась очень высокой, и ребятня на нее подниматься не решалась.
Перебирая родительский фотоархив, обратила внимание на снимок 1978 года, на котором одна из «лысых» верхнечеляевских гор
Чаще лазали на гору возле деревенского клуба. Та была не такая высокая, и, в отличие от нашей, зеленая. С одной ее стороны, в более пологой части, начинался лес, на другой, несмотря на каменистую почву, росло что-то съедобное. Насколько я помню, на гору в лесной ее части вела широкая тропа, по которой могла проехать даже телега. Поднялся на вершину, а там — равнина, колхозное поле до самого горизонта или луг, покрытый белым перистым ковылем. В ветреную погоду можно было вообразить, что это море. Такое было ощущение…
А с южной стороны деревни были большие холмы, точнее сказать — один сплошной холм. Он как гора не воспринимался. Во-первых, в отличие от гор по другую сторону речки, был весь покрыт лиственным лесом, во-вторых, высота холма была небольшая. Тем не менее, подъем к «большой дороге», или «большаку», по которой можно было доехать в Сок-Кармалу или в Бугуруслан, был серьезным препятствием не только для лошадей, но и для машин. Поэтому тут ходили в основном пешком. Машины выбирали другой путь.
Снимок не совсем точно передает окрестности Верхнего Челяева, но хорошо видна особенность запомнившегося мне рельефа
До «большака» шли довольно долго, но вокруг была такая красота — сначала лес, потом огромные колхозные поля, в основном с гречихой. Усталости не чувствовалось. Да и какая усталость в детстве?! Этой дорогой мы ходили каждое лето. Наша семья с 1954 года жила в Отрадном, но на лето нас с братом привозили к бабушке и дедушке. Когда дед Аксентий умер, бабу Настю забрали в город, но мы на каникулах ездили в деревню к дяде Пете, мамину брату. А когда он с семьей перебрался в Грозный, наши связи с деревенской жизнью прервались навсегда.
Надо сказать, что местА на моей малой родине были благословенные. И в лесу, и на полянах, и на склонах гор было много того, что деревенские мальчишки и девчонки тянули в рот. На горах — дикий лук, какие-то зеленые плоды, похожие по форме на маленькие огурцы, у речки – дягиль и сурепка, на лесных полянах — земляника. Можно было, не сходя с места, набрать целое ведро. Долгие годы по весне мне снился один и тот же сон: сижу на поляне, а вокруг — красные гроздья крупных ягод. И еще были большие ромашки. Такие можно видеть только на пригородных дачах.
Как мне рассказывала баба Настя, из-за удаленности от «большака» односельчане вели довольно замкнутый образ жизни. Выезжали из деревни редко: по делам — в районный центр Сок-Кармалу, на ярмарку — в Бугуруслан, куда съезжалось много делового люда. Можно было и что-то продать, и что-то купить. Для большинства это был своего рода край света. Могу судить по представлениям своих сверстников, которые даже туда никогда не ездили.
По дороге в деревню от железнодорожного вокзала Бугуруслана мы обычно проезжали на рейсовом автобусе или машине (если за нами приезжал кто-то из родственников) через весь город, очень похожий на большое село. Дома были в основном одноэтажные, частные. Расстояние от Бугуруслана до Верхнего Челяева не такое большое, по-моему, километров 45. Это когда едешь на машине. Бабушка вспоминала, что в Бугуруслан ходили пешком. Наверное, преувеличивала. Какой-никакой транспорт все-таки был, но, как она вспоминала, время от времени седоки покидали телегу или сани, чтобы лошади отдохнули.
Первое документальное упоминание о Бугуруслане, точнее о Бугурусланской слободе, датируется концом 1748 года. Название города писали по-разному: чаще Богорослан, иногда Богуруслан. И только во второй половине XIX столетия установилось современное написание. В 1781 году слободу преобразовали в город, который стал центром крупного уезда в составе Уфимского наместничества, образованного из двух губерний – Оренбургской и Уфимской. Уезд был большой — на востоке его границы уходили за Абдулино, на севере — за Волго-Бугульминскую дорогу, на западе — за Кротовско-Сергиевскую ветку, на юге — за Пилюгино, Матвеевку, Пономаревку. Для сравнения можно сказать, что нынешняя площадь Северного района меньше в шесть раз.
Фрагмент карты Бугурусланского уезда 1910 года. В левой части хорошо виден большак
В Сок-Кармале бывать не приходилось. Село Северное, в прошлом Сок-Кармала, было основано в конце 1748 года, упоминается в документах с 1753 года как Сок-Кармалинская слобода. Поселение Сок-Кармалинская слобода (ныне Северное) было создано усилиями оренбургской администрации. Оно основано в 40-х годах XVIII века «новокрещённой» мордвой. 15 сентября 1867 года Сок-Кармала, уже село, стала центром одноименной волости в Бугурусланском уезде. В 1934 году Верхнее Челяево вошло в Сок-Кармалинский район.
Пытаясь определить место родной деревни в административной системе страны, испытала немалые трудности. В ходе административных реформ, которые были в стране и до Октябрьской революции, и после нее, подчиненность Верхнего Челяева много раз менялась. В декабре 1796 года Бугуруслан со всем уездом вошел в состав вновь созданной Оренбургской губернии. В 1850-м его включили в организованную на левобережье Волги Самарскую губернию. С декабря 1934 года город входил в выделенную из Средне-Волжского края Оренбургскую область. 28 декабря 1938-го Сок-Кармалинский район вошел в состав вновь образованной Чкаловской области. 14 января 1957 года после его объединения с Секретарским районом появился нынешний Северный район. С 4 декабря того же года Чкалов снова назвали Оренбургом, свое прежнее наименование получила и область. Но, как помнится, в Верхнем Челяеве продолжали говорить, что область — Чкаловская.
Современный Северный район граничит с Татарстаном, Башкортостаном и Самарской областью. До административного центра района от Верхнего Челяева —примерно 14 километров (по прямой).
Надо же было такому случиться, но я увидела, как разрушали последний дом Верхнего Челяева. Это было году в 1993-м. Мы всей семьей приехали на деревенский погост, к маминому отцу — Аксентию Степановичу Кочеткову. Едва продрались к его могиле — кладбище заросло высоким бурьяном. И не успели отойти от горестных чувств по этому поводу, как увидели зрелище еще более печальное. Дом, скорее всего, ломали на дрова. Он был такой обветшалый, что вряд ли бревна сгодились бы на что-то другое. Деревня, видимо, умерла раньше. Можно сказать, мы попали уже на поминки. Там, где когда-то стоял дом родителей мамы, был такой же бурьян, как на кладбище. Это место определили быстро — по одинокому «журавлю» над колодцем (надо же, уцелел!). Побродили по бывшим огородам нашей семьи, по пасеке у речки, где нашли одинокий улей, точнее, то, что от него осталось. Увиденные картины деревенской разрухи еще долго стояли перед глазами…
Однажды брат прислал мне схему Верхнего Челяева, которую случайно нашел в Интернете. Некоторые дома на ней подписаны. Всего их более 60-ти, обозначены магазин, клуб, амбары для хранения зерна, кузница, школа. Указаны горы: Междугранная, Широкая, Мазарочная. Деревня в моей памяти куда меньше…
На схеме Верхнего Челяева есть дата — деревня до 1941 года
Брат нашел в сети и того, кто выложил рисунок, — Александр Кочетков из Бузулука оказался одним из наших односельчан. Схему нарисовал его дядя, Анатолий Григорьевич Кочетков. Как оказалось, наш дед Аксентий и прадед Александра Егор Андреевич были двоюродными братьями, а наша мама и его дед Григорий Егорович Кочетков — троюродными. Выходит, мы с отцом Александра — Василием Григорьевичем — родственники в четвертом колене, а с Александром — в пятом.
Когда я опубликовала в «Казанских историях» главу о Верхнем Челяеве из своей будущей книги, получила несколько писем от земляков, возможно, родственников. Уверенности нет. Как и везде в деревнях, в Челяеве жило много однофамильцев, в том числе Кочетковых, Мокеевых и Широковых…
Из родительского фотоальбома перекочевали в мой архив примечательные снимки — бывшие жители Челяева, друзья детства или просто знакомые, по инициативе моего отца через много лет, в 1978 году, собрались в родной деревне. Застолье на деревенской улице получилось многолюдным. Потом встречались еще два раза, через каждые пять лет. Папа вспоминал, что в 1988 году они с мамой вернулись домой в очень плохом настроении. В Верхнем Челяеве живыми были уже не более двадцати домов.
Встреча в родной деревне. Как в молодости - два гармониста: мой папа и дядя Миша Панкратов
Навещая деревню в последний раз, мы проезжали через Нижнее Челяево. Кто мог тогда подумать, что через 30 лет и это село постигнет такая же участь? Каково было мое удивление, когда нашла в видеоблоге «Умирающая Россия» репортаж оттуда. А было такое большое село, с церковью и всем, что нужно сельскому жителю: школой, клубом, здравпунктом…
От деревенского детства воспоминаний почти не сохранилось. Разрозненные подробности деревенской жизни помню скорее по рассказам близких. Пельмени, сваренные на костре, который разводили на нижнем огороде, у речки; мед в сотах, которые дедушка в необычном шлеме извлекал из улья; непривычный вкус молока от только что подоенной тетей Катей коровы; кино в деревенском клубе с полами, заплеванными шелухой от семечек… Таких больших семечек, как в Верхнем Челяеве, я нигде больше не видела.
Помню отчетливо звуки раннего деревенского утра. Мы с братом гостим у дяди Пети. Мимо его дома гонят к месту выпаса деревенское стадо. Мычанье, блеянье, зычный голос пастуха, свист его кнута…
Почему-то застрял в памяти эпизод с капроновым бантом, который подарила мне дальняя родственница, девочка моих лет, тоже приехавшая в деревню в гости. Видимо, я так вожделенно смотрела на ее бант, что она попросила взрослых разрезать его пополам, и сделала мне подарок. Капрон тогда еще только появился, и купить такой бант денег у моих родителей не было.
Сколько себя помню, наша семья всегда жила скромно. Несмотря на то, что родители мамы были людьми зажиточными. Дед Аксентий, единственный в округе плотник, мог и забор починить, и новую крышу сделать, и стол смастерить. Одним словом, на все руки мастер. Но детей с детства учили экономить. То ли семейное предание, то ли быль, но говорили, будто чай в доме деда обычно пили вприкуску, то есть глядя на сахарную «голову» в центре стола.
Не принято было брать на содержание взрослых детей, когда у них появлялись свои семьи, – сколько заработали, на то и жили. К тому же Кочетковы выдали дочь в семью, по меркам Верхнего Челяева, небогатую. Как вспоминала мама, баба Катя, посылая сноху на речку стирать белье, приговаривала: «С мылом дурак постирает, а ты без мыла попробуй…».
Нас с братом тоже учили жить по средствам, не завидуя другим. Помню, как однажды, что называется, получила по зубам, когда сказала маме, что мне не нравятся туфли, которые она купила на последние деньги перед получкой. Туфли, действительно, были некрасивыми. Не ожидала такой реакции на свои слова — мама резко бросила их в мою сторону. Я успела защититься, но без синяков на руках не обошлось. Мама те туфли все-таки поменяла на более дорогие. Залезла в долг, хотя этого очень не любила.
Скорее всего первоклассница - школьная форма на вырост
В Отрадном родители сумели создать уголок деревенской жизни. Когда я перешла в пятый класс, у нас был собственный дом на окраине города с небольшим огородом и подворьем, с курами и неизменной хрюшкой, которая не жила больше года. Ее мясом потом семья кормилась всю зиму. Я очень люблю чеснок, поскольку выросла с его терпким запахом — под моей кроватью на утепленной веранде родители каждой осенью ставили огромный ящик с салом, которое солили, когда забивали свинью.
Я знала от мамы столько интересного о лошадях, что удивительно, как не выбрала ветеринарный институт. Она одно время работала колхозным конюхом. Когда мама прибегала к матерным словам и папа, обходившийся дома без них, делал ей замечание, она, вспоминая колхозную конюшню, говорила: «Лошади другого языка не понимают».
Помню, как-то мой коллега по редакции газеты «Трудовая жизнь», получив задание написать репортаж с уборки зерновых, взял меня с собой, для практики — показать, чем пшеничное поле отличается от ржаного. Только я и без него это знала.
Деревня дает жизненный опыт, который невозможно получить в городе. Даже если будешь сажать на даче куст картофеля, плеть огурцов и грядку лука, как это делает для внуков Люцина Савицкая, моя варшавская знакомая. Конечно, дачный домик в пригородной зоне может быть похож на деревенский, но только как голографическая картинка на реальный объект. Даже высококачественная, такая картинка создает эффект реальности, но не саму реальность.
Вопрос ведь не в том, что только в деревне можно пить парное молоко рядом с коровой. Речь о более значительных отметинах, какие оставила в моем характере деревенская жизнь. Наверняка оттуда у меня трудолюбие, восхищающее окружающих, огромная работоспособность и жизнелюбие.
Ученые говорят, что здоровье человека закладывается в основном в первые пять лет после рождения, когда формируются и его характер, и его отношение к жизни и окружающим. А первые годы своей жизни я прожила в деревне. Так что корни у меня крепкие, деревенские.