Пишем о том, что полезно вам будет
и через месяц, и через год

15. Жизнь в нескольких эпохах. Первый творческий рубеж – многотиражка

Журналистика в Казани началась для меня в трех  казанских многотиражных газетах.

Меня очень устраивала работа в Доме пионеров Ленинского района, поскольку его директор Анэллия Дмитриевна Бездетко разрешала мне приезжать только на занятия в кружке юнкоров, который я вела.

Мы жили с мужем в квартире его родителей на улице Щапова, в доме №23, и во время моих поездок в Соцгород, на улицу Челюскина, где тогда размещался Дом пионеров, с маленькой дочкой оставалась соседка. Помню, платила я ей один (!) рубль.

Мой дом напротив сада Эрмитаж, двухэтажная постройка с белым каменным низом. Сейчас на месте двух домов нашего двора жилой дом ТАИФа

После второго курса руководство кафедры журналистики Казанского государственного университета потребовало, чтобы все студенты нашего курса трудоустроились по специальности – иначе отчислят. Естественно, сразу возникли серьезные сложности. С детскими садами тогда была большая проблема, а мест в яслях практически не было. Но пришлось подчиниться обстоятельствам. Помогла Анэллия Дмитриевна — мне дали место в одном из детских комбинатов Ленинского района, недалеко от улицы Восстания.  

Естественно, тогда я оценивала перемену работы со знаком минус. Но, оглядываясь на мой длинный путь в журналистике, понимаю, что это довольно жестокое требование со стороны университета стало для меня большим плюсом. Я работала в трех многотиражках: «На стройке»,  «Бауманец» и «Приборостроитель».

Многотиражки в ту пору были как подготовительный класс в нашей профессии, и потому мало кто в них задерживался подолгу. И вообще среди коллег распространено было мнение, что это журналистика второго сорта. Я так не считаю. Эти газеты в моей личной судьбе – фундамент, на котором я выстроила свою журналистскую биографию. Я никогда не страдала от того, что пишу сиюминутные газетные тексты, а не повести и рассказы. Моя «нетленка» умирала на другой день после выхода очередного номера с моим материалом. Такова специфика газеты.

Кстати, у меня вообще комплексов по поводу моей жизни не было. Нет роскошного коттеджа, не было машины, нет миллионов на банковском счету – и не завидую тем, у кого это есть. Для осознания собственной значимости мне никаких прибамбасов не надо. Когда была редактором «Ведомостей», ездила не на «Волге», а на «Иж-комби». Причем, один день в неделю вообще ездила на городском транспорта. Потому что на этой машине развозили свежий номер по киоскам «Горпечати».

Газета «На стройке»

Итак, с 26 июля 1968 по 4 ноября 1970 года я работала в строительной многотиражке литсотрудником.  Газета «На стройке» была самая обычная, рабочая. Я мало в чем разбиралась, когда писала о строителях. Охотнее бралась за темы, не связанные со строительством. Как понимаю, обзор стенной печати треста, который я принесла на кафедру журналистики в виде зачетной работы  по практике в сентябре 1968 года, писала без особых усилий, поскольку по работе в Доме пионеров хорошо знала, что такое стенновка. Сохранившиеся вырезки из газеты показывают, что в 1970 году я уже могла проанализировать ход строительства новых школ («Нужны ли иксы в строительстве?»). Однажды редактор Ольга Натановна Файнберг доверила мне  написать отчет с партийно-хозяйственного актива треста («Актив дает анализ причин»). Охотно писала зарисовки о людях, о комсомольской работе. Меня даже избрали в комитет ВЛКСМ треста, я стала активисткой городского масштаба.

Мне всё было в первом тресте интересно. Интересно на стройке, интересно знакомиться с новыми людьми, интересно бывать в газетном цехе Комбината печати имени Камиля Якуба на улице Баумана, где верстались все газеты того времени.

Не могу особо не вспомнить моего первого казанского редактора – Ольгу  Файнберг.  Подробности ее биографии нашла недавно на сайте интернет-журнала «Русское литературное эхо», членом редколлегии и корреспондентом которого она была с момента его создания в 2004 году. Этот журнал издается в Израиле, куда супруги Файнберги уехали 25 октября 1995 года.

Ольга Натановна и Авраам Борисович Файнберги. Израиль

Ольга Натановна родилась 11 сентября 1935 года в Москве в семье врачей. Ее отец — майор медицинской службы, кандидат медицинских наук Натан Хайкинсон — был в Казани врачом известным.  Его не обошел каток политических репрессий. В 2015 году, к 110-летию со дня его рождения, Ольга Натановна издала повесть отца «Повалка», в которой он рассказал о начале «Большого террора» в Советском Союзе. Ее машинописная рукопись пролежала в семейном архиве 51 год.

Узнав об этой странице жизни ее семьи, я по-другому оценила наши с ней беседы на темы истории страны.

В нашу республику семья Хайкинсонов попала в июле 1941 года. Сначала их эвакуировали в деревню Пановка, затем в Казань. Ольга окончила престижную женскую школу №3, в прошлом дореволюционную гимназию, получив в 1953 году серебряную медаль. В 1958 году с отличием завершила учебу на историко-филологическом факультете КГУ.

В составе студенческого стройотряда Казанского университета была участницей уборки урожая в Павлодарской области, в 1957 году награждена Знаком ЦК ЛКСМ Казахстана «За освоение целинных и залежных земель». Своими глазами она видела «незабываемое фантастическое зрелище: наземный испытательный взрыв атомной бомбы на Семипалатинском полигоне, в соседней с Павлодарской области. И второе солнце на небе, как в Библии описано, и белое облако, и чёрный гриб...» (цитата из ее публикации в «Русском литературном эхе» 2015 года).

Я знала ее только как редактора многотиражки. Не слышала ее лекций, а она была одним из лучших лекторов, аттестованным лектором-международником высшей категории; не читала ее публикаций в других СМИ, а она была автором сотен газетных и журнальных очерков, статей, репортажей, публиковалась в сборниках «Мы из Советской Татарии» (1961, 1963). В 1957 году Ольга Натановна участвовала в работе 4-го съезда молодых писателей республики, где про нее сказали — «Ефим Дорош в юбке» (был такой популярный очеркист в СССР).

Пытаюсь понять отсутствие всякого интереса с моей стороны к ее жизни вне редакции, и не вижу ни одной сколь-нибудь важной причины. Хотя в какой-то степени ограниченность в ту пору всяких других интересов понять можно: было много всего другого — работа, учеба,  семья, маленький ребенок…  Но, скорее, это проявление общей тенденции: человек всегда мало интересуется жизнью тех, кто его окружает в повседневности — родителей, учителей, друзей, коллег, если она не касается его лично. Я убедилась в этом, когда беседовала с уже больной мамой о ее жизни. Слишком поздно начала я эти разговоры...

Ольга Натановна, по моим тогдашним представлениям, была человеком суперобразованным. Ее муж – заслуженный деятель искусств ТАССР, член Союза художников СССР Аркадий Борисович Файнберг – был известным казанским искусствоведом. Они познакомились в университете, поженились на 5-м курсе. Аркадий Борисович тоже был из эвакуированных — в Казань приехал из Ленинграда. Я познакомилась с ним позднее, когда работала в газете «Вечерняя Казань». Он был внештатным автором нашего отдела, писал о художниках, об изобразительном искусстве в целом, разделяя желание редакции повышать уровень образованности наших читателей. В ноябре 1986 года подарил мне свою книгу «Художники Татарии», оставив «самые хорошие пожелания от автора».

О том, что они эмигрировали в Израиль, знала. Предполагала, что и там не потерялись. Но как сложилась их жизнь в Стране обетованной, прочитала только сейчас (http://eholit.ru/show/avtor/olga/).

Аркадий (в Израиле Авраам) Борисович стал академиком Израильской Независимой Академии развития наук, членом Союза писателей Израиля. Журнал «Русское литературное эхо» при поддержке компании по культуре города Ашдода и спонсоров, при содействии семьи Файнбергов, ежегодно проводит Международный конкурс малой прозы имени Авраама Файнберга (он умер 20 июня 2010 года). Ольга Натановна, считая мужа незаурядным человеком, всячески пропагандирует его творческое наследие. По его завещанию, она подарила все его книги Иерусалимской Русской библиотеке.

Ольга Натановна была автором многих русскоязычных СМИ Израиля, издала семь книг. Продолжила и лекторскую деятельность, рассказывая о поэтах Серебряного века. Была участницей ряда научных конференций, в том числе Цветаевских чтений в Большевском музее-квартире семьи М. Цветаевой и С. Эфрона (заочно). Вместе с супругом часто выступала с презентациями книг или лекциями.  

О многом говорит тот факт, что в июне 2014 года она получила Грамоту Российского культурного центра при Посольстве России в Государстве Израиль «За сохранение духовных традиций русской культуры и литературы за рубежом».

Ольга и Авраам Файнберги прожили вместе более 50-ти лет. Они родители троих детей, бабушка и дедушка шестерых внуков.

Ольга Натановна меня многому научила в журналистской профессии. «Писать для строителей несложно, но это лишь первый творческий рубеж, который тебе надо взять», – так она мне говорила. Никогда не забуду один наш разговор. Я пришла с какого-то комсомольского мероприятия разгневанная – ни оно, ни участники мне не понравились. Люди какие-то равнодушные, ничто их не интересует… И собрание какое-то формальное... Ольга Натановна меня выслушала и ничего по поводу моего гнева не сказала. Только заметила, что люди пришли на собрание после рабочего дня, и наверняка в их голове была одна мысль – скорее бы домой.

А через какое-то время спросила, читала ли я роман Николая Островского «Как закалялась сталь»? Кто его тогда не читал?! «Кого из героев помнишь, кроме Павки Корчагина?», – спросила она. Я перечислила имена его друзей. «Эпизод, когда поезд застрял в снегу и пришлось пассажирам чистить узкоколейку, помнишь? Все ли вышли тогда работать?».

И тут я впервые осознала, что рядом с Павкой всегда были и другие люди, кроме друзей, не единомышленники, не всегда честные и добрые. И энтузиастами, как он, они не были. Наверное, потому мне и не запомнились.

«В жизни всегда так бывает – люди разные. И будет хорошо, если ты не будешь кричать «Караул!», когда встретишь не таких, как Павка Корчагин», – завершила Ольга Натановна нашу необычную беседу.

Людей, которые давали мне такие уроки, в моей жизни было немало. Не так мало было и других уроков — когда ошибаешься в людях, это не проходит бесследно. Помню одну неприятную историю в редакции «Вечерней Казани». В 1989 году Андрей Петрович Гаврилов, уже народный депутат СССР, набравшись в Москве либерального опыта, упразднил в нашей редакции все отделы, заведующих сделал старшими корреспондентами. Расскажу об этом подробнее в другой раз. Как мне казалось, это было событие редакционного масштаба. Лишь немногие знали наши должности. И вот один из этих немногих, о котором я не раз писала, называвший себя моим другом, вдруг перестал со мной общаться, уже не приглашал в гости домой. Пока не узнал, что я и в должности корреспондента буду писать о его театре.

Я и раньше остерегалась подобных дружеских связей — когда люди имеют, так сказать, профессиональный интерес в общении с тобой, а после этого случая как будто прививку от оспы получила. И друзей у меня в зоне моих журналистских интересов было немного. Но это были истинные друзья.

О том, что у тебя могут быть и недруги, я узнала поздно. Вышла как-то из полиграфкомбината имени Камиля Якуба на улице Баумана, где верстала в тот день свою газету «Бауманец», и шла по улице Баумана, очень расстроенная. А поскольку люди меня всегда видят улыбающейся, коллега, которого встретила у кафе «Елочка», удивился: «Что случилось? Кто обидел?». Рассказала, что огорчил один общий знакомый, который говорил про меня за спиной гадости. «О, ты с сегодняшнего дня можешь считать себя настоящим человеком, – сказал мой собеседник. – Не может быть такого, чтобы все тебя любили».

Он оказался прав. Встречала и тех, кто говорил гадости в глаза, но чаще гадили за спиной, на глазах расточая комплименты. Со временем научилась держать удар. Хорошо, что разочарований по этому поводу было немного. Просто старалась не очаровываться, пока не съем с человеком пуд соли. Правила, которому следую всю жизнь – не путаю служебные отношения с личными; никогда не делаю выводов по слухам – случалось, ошибалась; прощаю, хоть и с трудом, когда обидят.

А вот с предателями старалась не общаться. Даже если это был коллега, и общаться по службе приходилось. Это единственный грех, который я не прощала. Хорошо, что таких людей было в моей жизни немного. Будучи человеком жестким в общении, не раз сама кого-то обижала. Чаще всего не желая этого. Если вдруг начинала о ком-то в конкретной ситуации думать плохо, всегда ставила себя на его место – а не я ли виновата?

Газета «Бауманец»

С ноября 1970 года я работала в Казанском государственном ветеринарном институте имени Н.Э. Баумана – заведовала лабораторией программированного обучения кафедры иностранных языков. Это место предложила мне Рита Антонова, подруга. Она знала про мои намерения заняться наукой – а тут как раз был удобный случай. В этом институте можно было защитить кандидатскую диссертацию по педагогике.

Программированное обучение сводилось к автоматическому тестированию на специальных устройствах. Его проходили все студенты КВИ. Работа несложная, правда, немного скучная. Я уже выбрала тему будущей диссертации, когда меня вызвал ректор – профессор Хусаин Галеевич Гизатуллин. Позже выяснилось, что спровоцировал наше знакомство редактор многотиражки «Бауманец», из-за пьянки которого в очередной раз не вышел номер. Узнав, что в штате вуза есть человек с журналистским образованием, ректор поступил с коллегой круто – уволил его, и предложил его должность мне. Дал возможность подумать над этим предложением до завтра, а когда я на следующий день отказалась его принять, посоветовавшись дома, сказал сокрушенно: «А я уже приказ подписал!».

Советский человек знал силу слова «НАДО!». Подчинилась ему и я. Все-таки заманчиво было – примерить на себя должность редактора, пусть и многотиражки. Случилось это 4 апреля 1971 года.

К сожалению, работа в редакциях многотиражек не нашла никакого архива в моем фотоархиве. О «Бауманце» напоминает только фото, сделанное в один из мартовских дней, на женский праздник. На нем мы с Людой Толмачевой, корреспондентом газеты,  и женщины, работавшие в соседних кабинетах второго, ректорского, этажа. 

Если в редакцию «На стройке» мало кто заходил, то кабинет «Бауманца» на втором этаже главного здания ветеринарного института на Сибирском тракте быстро стал местом «паломничества». То ли газета привлекла внимание студентов, то ли молодые журналистки. По сути, мы были с некоторыми из них одного возраста. Вместе со мной работала Людмила Толмачева (Колесникова). Я была уже с дипломом, Люда еще училась.

Постепенно многие постоянные гости стали внештатными авторами. Будущие ветеринарные врачи и ученые зоотехники постигали с нашей помощью премудрости написания текстов для газеты, учились жить в городе (большинство было из сельской местности) и пользоваться его огромными возможностями.  

Увы, многие студенты из села, уйдя из-под опеки родителей, попадали в плохие компании. Парни спивались, девушки, бывало, бросали учебу и уезжали домой рожать. Но те, кто сотрудничал с газетой, знали, чего хотят. Не зря некоторые из них впоследствии стали известными учеными и управленцами. Когда в 1998 году ветеринарный институт отмечал 125-летие, меня пригласили на юбилейное собрание. Несколько бывших студкорров «Бауманца» подошли ко мне перед началом праздничного собрания, и мы с удовольствием вспомнили их студенческие годы.

А потом я увидела некоторых в президиуме, узнала, что они профессора, доктора наук, руководят НИИ и крупными сельскохозяйственными предприятиями. Например, выпускник 1975 года Коля Балакирев оказался директором НИИ пушного звероводства и кролиководства имени В.А. Афанасьева (сейчас Николай Александрович Балакирев ―  академик  РАН, работает в Московской государственной академии ветеринарной медицины и биотехнологии имени К. С. Скрябина).

 «Вы разбудили в нас карьеристов», – пошутил после собрания один из активных авторов вузовской многотиражки.

Помню, вместе с группой студентов мы прошли дорогами 124-го отдельного лыжного батальона, в котором служил преподаватель кафедры физического воспитания КВИ Хамит Шагибекович Сафин. Побывали в местах, где воевал и полег почти в полном составе лыжный батальон, в котором он защищал подступы к Москве. Бои под Сухиничами были жестокие. Я написала о том походе для «Бауманца», сейчас эту публикацию можно прочитать на сайте «Казанских историй» (Вечная эстафета памяти: «Снежный десант» в Сухиничи).

Официально «Бауманец» был органом ректората, парткома, профкома и комитета комсомола, неофициально газетой руководили секретарь парткома (им был тогда Андрей Александрович Барсков) и ректор. Принимал меня, как я уже сказала, Х.Г. Гизатуллин, а увольнял уже Н.З. Хазипов.

Надо сказать, наши отношения с руководством института были весьма демократичными. Редакцию по мелочам не опекали. Тем не менее, мои представления о журналистике, сформированные на опыте американских и европейских СМИ (как нас учили), порой расходились с тем, что я видела в жизни. Если Главлит многотиражников особо не трогал, то руководители вузов и предприятий предпочитали держать редакторов на коротком поводке. Моих коллег удивляло, что в «Бауманце» бывают и критические публикации.

Правда, однажды я оказалась в трудной ситуации. В газете было напечатано письмо студентов одной группы, которые просили призвать к порядку одногруппника, поскольку не могли сделать это сами. И уже после публикации выяснилось, что этот студент был племянником проректора по учебной работе. «Злые языки» донесли мне, что он сказал кому-то в раздражении: «Много она себе позволяет!». Правда, тут же добавил: «Но ведь за дело покритиковали…». Судя по тому, что племянник резко изменил свое отношение к учебе, дядя нашел, что ему сказать... 

Впредь я стала советоваться с секретарем парткома, кодда намечалась резонансная публикация. Но если у Андрея Александровича были возражения, обычно говорила: «Хорошо, я тогда отдам материал в «Советскую Татарию». Естественно, он появлялся в «Бауманце», правда, иногда с  коррективами. Я не видела в таком согласовании интересов ничего страшного.

Со студентами Казанского ветеринарного института в Москве

Пять лет в ветеринарном институте оставили у меня несколько ярких впечатлений. Прежде всего, изумляли люди, с которыми я там работала. В своем маленьком провинциальном городке я не видела ни одного живого профессора, да и в университете знала только И.Г. Пехтелева, заведующего кафедрой журналистики. А в ветеринарном институте профессор был на каждой кафедре, а на некоторых даже два. И какие это были люди! Сохранились в памяти имена тех, с кем было интересно общаться: Вениамин Григорьевич Бушков, Лев Григорьевич Замарин, Хатиб Шакирович Казаков, Виктор Федорович Лысов, Николай Вячеславович Михайлов, Николай Андреевич Уразаев, Дмитрий Кириллович Червяков, Валентина Георгиевна Эвранова. Был в этом ряду и Василий Васильевич Мосин, фронтовик, заслуженный деятель науки ТАССР и  РСФСР, хирург, основоположник надплевральной новокаиновой блокады.

Некоторые профессора удивляли меня своей образованностью. Не в смысле их научных знаний, конечно. Тут я мало что понимала. Говорить с ними можно было на любую тему. Почти все интересовались литературой, искусством. И студентов учили быть разносторонне образованными. Поражала их подвижническая работа по воспитанию научной смены. Студенческое научное общество в КВИ было одно из лучших в отрасли.

Чаще всего я общалась с заведующим кафедрой иностранных языков Игорем Львовичем Литвиновым. Галантный был кавалер, интеллигентен даже в мелочах. Через много лет я узнала, что он был сыном режиссера Качаловского театра Льва Марковича Литвинова. В 1990-х годах Игорь Львович начал работать над методикой изучения татарского языка как иностранного. Создал программы для учеников 1-7 классов, поурочные методические пособия для учителей, подготовил словари, написал книгу «Я начинаю говорить по-татарски (самоучитель для начинающих)», изданную в 1994 году. Но, к сожалению, воспользовались его разработками немногие. Уверена, если бы татарский язык преподавали так, как предлагал Литвинов, республике не пришлось бы отказываться от его изучения всеми школьниками, как это случилось позднее.

Мои представления о профессоре ярко воплотились в образе Нины Александровны Крыловой, заведующей кафедрой патофизиологии. Мы общались с ней многие годы. Даже не общались – дружили. Она поражала меня своим жизнелюбием и оптимизмом, хотя жизнь ее была далеко не сахар. Свои ученики были ей дороги так же, как два сына – Владимир и Сергей, которые носили фамилию мужа – профессора КХТИ Германа Константиновича Дьяконова. В ее судьбе отразилась биография целого поколения.

Нина Александровна до конца своих дней считала, что обязана всем Октябрьской революции, хотя вырастили ее две конкретные женщины – сестры Глушковы. Всего у сестер жили 14 сирот, в том числе Сережа Костриков, в будущем Сергей Миронович Киров. Рассказывая о своей судьбе, богатой значительными, порой драматичными событиями, встречами со многими незаурядными людьми, Нина Александровна всегда отдавала дань памяти этим замечательным женщинам. Революции она была обязана тем, что смогла, как ее братья и сестры, получить хорошее образование, найти интересную работу, которая стала смыслом всей ее жизни. В прежние времена при раннем сиротстве это вряд ли бы случилось.

Она никогда не работала для себя и на себя. Больно видеть, как иные порой норовят заставить науку служить личной выгоде. Пожелай громкой славы, она написала бы в тиши своего кабинета толстый учебник… И находились люди, которые упрекали ее за то, что не написала такого учебника, растратила себя на учеников и общественную работу. Только она так не считала. А толстые учебники ее ученики написали. Кстати, Нина Александровна запрещала ученикам указывать ее соавтором своих научных работ.

В институте мы встречались не только по делам - любили по-женски поболтать

Ее вынудили уйти из института в полном здравии, но она еще долгие годы, практически до смерти в декабре 1998 года, продолжала работать с молодыми учеными. К ней ехали со всей большой страны. Бывало, мы встречались с будущими кандидатами наук у нее дома. В «Казанских историях» можно найти воспоминания Нины Александровны о своей жизни, а также мой очерк о ней (Нина Крылова: о времени и о себе).

В феврале 1971 года в моей жизни произошло важное событие — я стала членом КПСС. Во многом этому поспособствовало мое место работы — в вузах не было таких жестких планов по приему в партию, как в других трудовых коллективах. Никаких ограничений не было только для рабочих. Решение было осознанным, и оно не было связано с карьерными соображениями. Ради карьеры в партию начнут вступать позднее.  В 70-е годы понятие КОММУНИСТ в первую очередь означало особую ответственность перед страной, народом, за дело, которым человек занимается.

1974 год. Я получаю партийный билет нового образца

В 1973 году Казанский ветеринарный институт отмечал 100-летний юбилей. Гостей принимали со всех сторон, и даже из-за границы, чего никогда не было раньше. Институт был известен в стране, в нем работали ученые мирового уровня. Два события в преддверии юбилея несколько поколебали мои представления о нашей жизни. Как и все советские люди, я не сомневалась, что наша страна самая лучшая, и вдруг узнаю, что у нас самые плохие в мире туалеты. Случилось это на первом собрании оргкомитета, когда ректор начал обсуждение плана подготовки к юбилею с туалетов. Ученые КВИ в это время уже ездили за границу, и они знали, о чем он говорит. Ремонт туалетов включили в план отдельной строкой. Чтобы не шокировать гостей из-за рубежа.

Кстати сказать, туалеты до сих пор у нас больное место, хотя положение во многом изменилось к лучшему. Появились уличные туалеты с современным оборудованием, и не везде они платные. Но это в больших городах. В маленьких зачастую – очко в полу вместо унитаза. Да и в Казани такая картина наблюдается до сих пор, например, на Арском кладбище. Вспоминаю немецкие туалеты, везде одинаковые, что в отеле, что на вокзале. Чистота, приятные запахи…

Но что туалет, мелочь. Привело меня в замешательство еще одно заседание оргкомитета. Слушали профессора О.А. Несмелова, заведующего кафедрой марксизма-ленинизма, отвечающего за книгу об истории института. Олег Александрович предложил рассказать в ней не только о том, что все в Казани знают, но и том, что не знают даже  профессора КВИ. 

В 70-е годы о некоторых страницах истории нашей страны знали только посвященные.  Были такие страницы и в истории КВИ. В учебниках писали об участии студентов в революционных выступлениях 1905 и 1917 годов, о знаменитом выпускнике ветеринарного института Николае Баумане, соратнике Ленина, чье имя носит вуз. Но одну подробность институтской истории я услышала тогда впервые. Оказывается, когда в октябре 1918 года красноармейцы очистили Казань от частей бело-чешского корпуса и Народной армии КОМУЧа (Комитета членов Учредительного собрания), многие педагоги и аспиранты ветеринарного института и университета покинули город и потом работали в Сибири, в основном в Томске, Иркутске, Новосибирске.

Оргкомитет решил от греха подальше не вспоминать эти события в книге, ограничившись кратким упоминанием о  том, что не все профессора КВИ приняли Октябрьскую революцию. Представляю, как тяжело было воспринимать это решение Олегу Александровичу, ведь некоторые факты из жизни его семьи тоже оставались в ту пору под запретом. О том, что он – внук видного философа Виктора Ивановича Несмелова, профессора Казанской духовной академии, автора ряда фундаментальных научных трудов, в том числе двухтомника «Наука о человеке», я узнала много позже. А имя его дяди — Валентина Викторовича Несмелова, заместителя председателя Казанской следственной комиссии, убитого 18 июня 1918 года в Раифском монастыре, знала много раньше. В честь пламенного борца за новую жизнь названа одна из казанских улиц. 

В этой истории — весь трагизм той эпохи. В одной семье — видный богослов, отец, и ярый ниспровергатель церкви, сын. В подробностях я изучала историю этой семьи, когда работала над биографическими резюме Несмеловых для республиканского Реестра памятных захоронений.   На сайте «Казанских историй» – два моих очерка об этой семье: «Олег Несмелов как наследник деда-богослова и дяди-чекиста» и «Философская музыка» казанского богослова Виктора Несмелова».

Вот так начали рассыпаться мои романтические представления о жизни вокруг. Я стала более критично относиться к тому, что меня окружало, стала читать больше первоисточников. Так что, в 1989 году, когда появились первые публикации о белых пятнах в нашей истории, я была к ним подготовлена. Много позже, изучая этот отрезок казанской истории, написала очерк об этом (Осень 1918 года – «белое пятно» в биографиях казанских профессоров).

После юбилея я написала в «Литературную газету» статью, которую назвала «Показуха», и в ней было несколько эпизодов, связанных с институтом. Думала об этом явлении давно, но столетний юбилей КВИ переполнил чашу терпения. К торжествам готовились с размахом, не жалея денег и усилий. Приторные впечатления от юбилея, как бусинки, нанизались на нить размышлений, которые меня тогда мучили. И я написала о том, что думала, в «Литературку». В то время это была самая смелая газеты. Газета власти особо не мешала – тираж у газеты был ограниченный. Подписаться на нее могли далеко не все. Процитирую ту статью, поскольку судьба ее была примечательной: 

«Как вы отнесетесь к такому событию, как юбилей? Безусловно, положительно. Но стоит ли делать из этого события дело почти мирового масштаба? Вряд ли в этом есть необходимость даже при очень больших заслугах.

Безусловно, надо пригласить гостей, надо приготовиться к их встрече, надо хорошо организовать сами юбилейные торжества. А стоит ли к юбилею делать мраморную лестницу, где каждая ступенька стоит почти пять рублей, стоит ли менять паркет, тратя вообще на ремонт колоссальные суммы, которые можно было бы использовать с большей пользой?

Преподаватель возмущен тем, что ему перенесли сроки ботанической практики на время, совершенно для этой цели не приспособленное, а ему говорят – юбилей.

В совсем неканикулярное время вдруг объявляются каникулы – юбилей.

 Срывается важная лекция, потому что все ждут телевидение. Юбилейная съемка.

Просто тошно было от избытка показухи.

Через месяц из туалетов исчезли зеркала, электрополотенца и туалетная бумага. Вдруг поднялась требовательность преподавателей и показатели в сессию стали хуже. Правда, мраморная лестница осталась. Она еще долго будет напоминать о юбилее, вернее, о его приторности.

А ведь все делалось исключительно из благих побуждений. Показать себя лучше, чтобы гости, приехавшие на юбилей, просто ахнули от удивления.

 Теперь и не разберешь, чего было больше от этого юбилея – пользы или вреда. Одно знаю точно: из тех студентов, которые учились в ветеринарном институте в то время, получится самое большое количество очковтирателей – в расчете на каждую сотню».

 Примеры лицемерия, фальши, показухи я приводила из разных сфер нашей жизни – тройки вместо двоек, неработающий, построенный для красоты фонтан в пионерском лагере «Солнечный», псевдоактивность комсомольцев… До детского сада дошло – я вспомнила, как в детсад, куда ходила моя дочь, пришла комиссия из роно, и нас заранее попросили привести детей в праздничных нарядах.

Написала – и отправила, не особо надеясь на публикацию. И вдруг, уже в 1974 году, в Казань приехала Лена Шиманко, корреспондент отдела писем редакции, и привезла с собой гранки моей статьи. На полях увидела резолюцию – НЕ ПЕЧАТАТЬ! И подпись важного человека. Как Лена пояснила, куратора редакции из ЦК КПСС. Не помню дословно, что было в резолюции. В общих чертах – а если читатели поймут, о чем статья?

Лена приехала в Казань, чтобы убедить меня написать на основе статьи письмо. Такое безобидное послание казанской мамаши, которой не понравилось, как встретили в детском саду ее дочери какую-то комиссию. Материал вышел под названием «Салфеточки для комиссии». 

Из разговора с Леной я поняла, что в редакции ее газеты, конечно же, знают такое явление, как показуха, и оно им тоже не нравится. Но никто из журналистов в «Литературке» написать про такое не может. А тут письмо из глубинки, из Казани. Частный факт на фоне наших достижений.

История с письмом на многое открыла мне тогда глаза. И в первую очередь на то, что журналисты не всесильны, но при желании могут быть      хитрее своих кураторов. Московские журналисты научили меня: не всегда надо ломиться в закрытые двери, стоит поискать и другой вход. Опубликованное письмо, конечно, было о частных фактах, но умные люди многое прочитали между строк.

Полосу с моим материалом Лена увезла с собой. Вырезка с опубликованным письмом, к сожалению, не сохранилась. Но рукопись осталась. Полный текст статьи я позднее опубликовала в книге «Казанский феномен: миф и реальность». Как мне казалось, она была там очень к месту: показуха, лицемерие и фальшь самым пагубным образом влияли на наших детей.

Было у этой истории очень важное для меня продолжение – с Леной Шиманко мы дружили потом многие годы.

В 1975 года в ветеринарном институте появился новый ректор, профессор Н.З. Хазипов. Наши представления о том, какой должна быть вузовская многотиражка, не совпали, и однажды  он потребовал предварительно, до верстки, показывать секретарю парткома вуза все материалы очередного номера «Бауманца». Наверняка ему не понравилась какая-то острая  публикация. Если бы ректор завел разговор конкретно о ней, я бы, возможно, даже разделила его опасения и приняла их к сведению — действительно, надо ли критиковать преподавателей в студенческой газете?  Но Нариман Залилович ставил вопрос ребром — при государственной цензуре, которую каждый номер «Бауманца» проходил перед сдачей в печать, он устанавливал редакции еще одну проверку.

Если верить некоторым экспертам советского образа жизни, то были советские журналисты  людьми абсолютно бесправными, не могли иметь собственного суждения и писали только о том, что прикажут. Наверное, были и такие коллеги. Но я сделала то, на что сегодня, когда ЦК КПСС и Главлита нет, решится не каждый редактор газеты — я отказалась выполнять приказ ректора, а когда мои аргументы на него не подействовали, заявила, что вынуждена перенести наш разговор в отдел агитации и пропаганды Советского райкома партии.

В райком пригласили не Наримана Залиловича, а секретаря парткома, Анатолия Александровича Барскова, которому объяснили, что право на цензуру имеет только Главлит и критические публикации в студенческой газете имеют право быть.

Доброжелательные взаимоотношения с ректором мы быстро восстановили. А с секретарем парткома они всегда были дружески-доверительные. Но последнее слово в любом вузе имел не партийный секретарь, а ректор. Партия, наш рулевой в ту пору, тут не «рулила». Она «рулила» только на уровне райкомов, горкомов и обкомов КПСС.

Когда сегодня вспоминаю разговор в райкоме партии, поражаюсь собственной дерзости. А, может, и не дерзость это была, а уверенность в том, что в жизни всё должно быть так, как написано в учебниках МГУ, по которым мы учились.

Через какое-то время я подала заявление на увольнение. Нариман Залилович очень удивился — ведь договорились. Пытался отговорить: «Давайте забудем про то, что было. Вы ведь работаете, как считаете нужным, как вас учили в университете».

Но причины увольнения у меня были совсем другие. Я покинула редакционный кабинет «Бауманца» 25 декабря 1975 года. О причинах расскажу в другом очерке.

Газета «Приборостроитель» 

Публикация в «Литературной газете», конечно же, не всем понравилась в КВИ. Но она добавила мне решимости написать заявление об увольнении.

Было еще одно обстоятельство, которое повлияло на мое решение, – на заводе «Теплоконтроль» создавалась 12-полосная многотиражная газета, явление необычное для того времени. Раньше это была обычная многотиражка «Приборостроитель», первый номер которой вышел 1 ноября 1958 года. Формировалась довольно большая команда журналистов. Попросилась в нее и я.

Редактор «Приборостроителя» Ефим Григорьевич Зильберман принял меня на работу без трудовой книжки. Посоветовал отнести ее в редакцию «Советской Татарии», чтобы не появилась еще одна запись про многотиражку. Если мне память не изменяет, сам попросил ее редактора Евгения Андреевича Лисина принять меня на договор. Такая тогда была юридическая форма отношений с постоянными внештатными авторами. Редактора газеты это ни к чему не обязывало, а у меня начинался стаж работы в солидном издании. Так что с 23 января 1976 по 24 октября 1977 года я была корреспондентом газеты «Советская Татария». По сути, так и оставалась внештатником, как была. Начала сотрудничать с этой газетой еще в «Бауманце». Носила свои материалы Валентине Яковлевне Гудковой, заведующей отделом культуры и образования.

Память о «Приборостроителе» – это, прежде всего, воспоминания о Ефиме Григорьевиче Зильбермане. Журналистика не была его единственной профессией. Он и книги писал, и преподавал, и режиссером был. Зильберман поражал меня новаторским духом. Он не просто инициировал идеи, но и умел претворять их в жизнь. Свидетельство тому – «Приборостроитель», уникальная по тем временам газета. Поговаривали, что именно на ее базе планировали создать городскую газету. Кроме публикаций на традиционные темы: производство, партийная, профсоюзная, комсомольская жизнь, мы писали о литературе, театре, музыке, здесь печатались стихи и рассказы, рецензии на фильмы. Читателям это нравилось. «Приборостроитель» читали не только те, кто работал на «Теплоконтроле», но и их родственники и знакомые. Директор предприятия Владимир Кулагин не возражал.

Когда я стала главным редактором «Казанских ведомостей», мне пригодился опыт Зильбермана. Ефим Григорьевич не просто уважал своих подчиненных – он заботился о них, как родной отец. Не случайно все, кто когда-либо с ним работал, вспоминают его с необыкновенной теплотой. «Редакция, как и театральная труппа, – творческий коллектив,    у каждого – своё амплуа, своя изюминка» — вспоминала через многие годы его слова коллега Ирина Мазура.   

Народу Ефим Григорьевич набрал много, и порой делать нам было просто нечего. А потому появилось время для общения, не связанного с выполнением редакционных обязанностей. Благо сидели все в одном кабинете. Мы трепались на самые разные темы и по любому поводу. Употребляю слово «трепались» без отрицательной окраски, поскольку оно позволяет лучше охарактеризовать характер этих бесед. Импровизационность тем для дискуссий, раскованность в оценках и суждениях, необязательность нравиться собеседникам... Причем, обсуждали не просто факты из жизни. Это были своего рода интеллектуальные игры, ценность которых состояла в том, что не было явного лидера и твердого организационного начала. Разговор мог начаться по поводу нового фильма, газетного материала, какой-то реплики. Заводилами в наших беседах, которые порой проходили как жаркие дебаты, бывали Аня Миллер, Саша Колодин, Таня Стоянова, Володя Рощектаев... Иногда к нам присоединялся Ефим Григорьевич. У него был свой кабинет, но он любил бывать у нас.

Беседы в редакции остались в памяти надолго. И не только в памяти. Никогда больше я не встречала коллектив, где бы коллегам было интересно, что ты думаешь о жизни и о людях, где бы тебя так внимательно слушали и где бы ты вынужден был ежедневно соответствовать высоким стандартам человека мыслящего. Мы учились друг у друга и учили друг друга. Тогда, в заводской газете, плоды наших бесед, по большей части, востребованы не были, но потом в жизни мне не раз приходилось вспоминать наши дискуссии в «Приборостроителе» с благодарностью. Даже в «Вечерней Казани» такого не было, хотя из «Приборостроителя» туда перешли несколько человек: Аня Миллер, Володя Рощектаев, Галина Печилина. Может, потому, что в издательстве мы сидели по разным кабинетам.

Мое рабочее место

Общение с коллегами представляло для меня большую ценность. Живя в маленьком городке, я о многом не знала. Открывала для себя запрещенные книги, слушала песни Булата Окуджавы, интересовалась «вражескими» голосами. Мои собеседники не были диссидентами, но очень критически относились к тому, что происходило в стране, в городе, на заводе. При этом писали о социалистическом соревновании и бригадах коммунистического труда, ходили на цеховые профсоюзные и партийные собрания, помогали писать заметки передовикам производства.

Зильберман основной темой моих публикаций сделал партийную жизнь. Но писала я и на темы культуры. Например, делала обзоры новых художественных фильмов, в основном на нравственные темы. О киноновинках писали также Анна Миллер и Таня Воскресенская. Помню свою рецензию 1976 года на картину «Ирония судьбы, или С легким паром». Никто тогда предположить не мог, что она станет культовой и ее будут смотреть каждый Новый год. Фильм Эльдара Рязанова совершенно по-новому открыл мне пьесу Эмиля Брагинского и Эльдара Рязанова «С лёгким паром! или Однажды в новогоднюю ночь…», которая была поставлена в Казанском драматическом театре имени Качалова как чисто бытовая фантастическая история. Рязанов, ставя фильм,  нашел в ней такой глубокий смысл, что он интересен нам до сих пор. Если мы его смотрим, хотя хорошо знаем не только сюжет, но и реплики главных героев...

Очень жаль, что я не сохранила своих публикаций в «Приборостроителе». Не знаю, есть ли подшивки газеты в заводском архиве  — ни в Национальной библиотеке РТ, ни в республиканском архиве их нет. 

Редакция была идеальным местом для матери дочери-подростка. Лена начинала жить обособленной жизнью, и это заставляло меня больше быть дома. Работа в «Приборостроителе» этому способствовала, поскольку я чаще всего была свободна уже после 15 часов. Но такая незагруженность меня, человека деятельного, напрягала.

В какой-то степени я вошла в привычно напряженный рабочий ритм весной  1976 года, когда стала работать по совместительству на кафедре журналистики филологического факультета КГУ — понадобилось засесть за учебники, по которым не так давно училась сама.

Я все-таки ушла из «Приборостроителя» 24 октября 1977 года. И не только из этой редакции, но и из журналистики вообще. Так мне тогда казалось.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить