Леонид Любовский: он так неожиданно ушел из зоны доступа в лучший мир…

Ирина Любовская

21 ноября 2025 года

В моей личной библиотеке появилась небольшая книжица, которая будет напоминать мне о Леониде Любовском, композиторе, профессоре Казанской государственной консерватории и просто хорошем человеке, с которым выпита не одна чашка чая.

Она называется «Далекое… Близкое…. Воспоминания (Страницы из дневника»). Книгу написала и издала Ирина Владимировна Любовская, его жена. «Это небольшая книжечка не для широкого круга читателей. Она о композиторе, но не о его музыке. Об этом написано достаточно. Это книга о моем муже, о нашей с ним жизни, о том, чему мы радовались, и что нас огорчало. Поэтому она скорее для тех, кто знал Лёню, любил его музыку и помнит о нем. Это память и о нашем времени. Я буду благодарна всем, кто возьмет ее в руки и прочитает», — написала она в предисловии.

Тираж в 50 экземпляров, конечно, не исчерпывает числа людей, которые хотели бы это сделать. Поэтому, получив книгу в подарок и прочитав ее в тот же самый день, я сразу попросила разрешения у Ирины Владимировны на публикацию некоторых фрагментов из нее. Не могу не заметить, что она согласилась не сразу. Зная некоторые подробности жизни композитора в Казани, которым я не находила объяснения, тем более оправдания, не удивилась. Но все-таки убедила Ирину Владимировну, что в этом городе у Леонида Зиновьевича друзей было больше, чем недоброжелателей.

Сегодня у Ирины Любовской день рождения. Будет хорошо, если эта публикация напомнит друзьям о Леониде Зиновьевиче, об этой замечательной паре, сохранившей свежесть чувств, посетивших их в момент, когда оба не надеялись, что в их жизни еще будут прекрасные страницы.

Будучи знакомой с женами нескольких известных людей, наблюдая их издали, а порой и вблизи, я всегда безмерно уважала их, можно даже сказать, восхищалась ими. Не каждая женщина растворится в муже без остатка, забыв про свои устремления и привязанности. Даже если она будет просто заботиться о нем, поддерживая в минуты радости и спасая в минуты трудные, этого может быть достаточно, чтобы мужчина видел в своем доме надежный тыл. Но когда жена — не просто заботливая хранительница очага, а друг, единомышленник и даже муза, это уже огромное везенье.

Я слишком редко бывала у Любовских в гостях, чтобы судить об их семейной жизни. Но нетрудно было заметить, что в этом доме царят мир и спокойствие. А если штормит —   зачем посторонним знать об этом?

Помню, меня всегда удивляло, как тонко жена реагировала на мужа. Как правило, она, поприветствовав меня в коридоре, оставляла нас одних, поскольку разговор у нас всегда был деловой. Каким-то особым чутьем она улавливала момент, когда поставить чайник на плиту, чтобы дать нам время для краткого перерыва. Но мы и за чаем чаще всего говорили о делах, и Ирина Владимировна со знанием дела подхватывала наш диалог, поскольку знала, о чем речь.

С выходом книги я теперь посвящена в некоторые семейные подробности. Например, не знала, что у обоих второй брак. Когда читала, как двое шли навстречу друг другу, могла вообще позабыть, что это реальные люди и что я их знаю. Так художественно об этом написано.

Теперь могу с большей точностью судить о каких-то фактах, мне известных. Но книга у Ирины Владимировны получилась слишком личная, чтобы делать ее достоянием широкой общественности. Это, действительно, книга о композиторе, а не о его музыке. А, может, сказать точнее — о Любовском, которого ей трудно вместить в какие-то рамки. Он для нее всё — и композитор, на сочинения  которого откликались тысячи сердец, и профессор, причастный к воспитанию новой музыкальной смены, и автор нескольких книг, главным героем которых была МУЗЫКА, и человек, встречи с которым с нетерпением ждали в самых разных уголках страны, а главное — муж, ниспосланная Богом вторая половинка.

Вот так, высоким штилем хочется говорить после прочтения воспоминаний Ирины Владимировны об их семейной жизни. Воспоминания — жанр трудный. Хочется рассказать о том, что пережито, честно, искренне, чего не делал раньше, но так боязно раскрыть душу. Может, именно поэтому Ирина Владимировна заранее определила объем будущей книги и ее крохотный тираж. Когда она лично знает, кто будет ее читать.  

Леонид Зиновьевич Любовский (24 февраля 1937, Каменка, Киевская область, УССР  — 10 сентября 2021, Казань) — композитор, профессор Казанской государственной консерватории имени Н.Г. Жиганова, заслуженный деятель искусств Татарской АСР (1986) и Российской Федерации (1996), лауреат Государственной премии Российской Федерации (2005)

Ее книга — по сути, монолог, произнесенный на одном дыхании. В нем много фактической информации, что очень важно, мало знакомой казанцам. Но это вовсе не бесстрастный пересказ биографии Леонида Зиновьевича. Это биение ее сердца, откликавшегося на всё, что было связано с супругом, будь то эмоции, вызываемые посещением музея Чайковского в Каменках, где юный Лёня играл на рояле, по клавишам которого скользила рука  самого Чайковского, или желание понять, почему мужу не хотели давать звания профессора или почему не поставлен балет «Легенда о Желтом аисте», созданный по просьбе Нины Ильиничны на основе сочинения Назиба Гаязовича Жиганова.

Стоит заметить, что Ирина Владимировна — рассказчик великолепный. Она писала о том, что видела, чему была свидетелем. Но порой в ее эмоциональный рассказ вклиниваются строчки из дневника Леонида Зиновьевича. Хорошо зная, как пишется прямая речь (Ирина Любовская по профессии учитель русского языка и литературы), она дает фрагменты из него как часть своего текста. Разве не понятно? Как же иначе, если его жизнь — часть ее жизни?!

Когда Леонид Зиновьевич ушел в сентябре 2021 года (у меня несколько потерь было в том ковидном году) и семья увозила  его в Санкт-Петербург, где они уже давно жили, на церемонии прощания во дворе консерватории я прощалась с ней, можно сказать, навсегда. И вдруг обнаружила, что мало что об Ирине Владимировне знаю, ведь Леонид Зиновьевич был единственной ниточкой, связавшей нас в этом огромном мире. Но как это часто бывает, потеряв близкого человека, мы инстинктивно тянемся к тем, кто его знал. И это общение способно на какое-то время создать иллюзию невозможного — близкий человек как будто обретает плоть и кровь.

Так я и попала не только в число читателей этой удивительной книги, но и в состав ее авторов. Ирина Владимировна решила опубликовать воспоминания друзей мужа. И это тоже во многом глубоко личные, эмоциональные строки. Леонида Зиновьевича Любовского вспоминают Геннадий Прытков, актер Качаловского театра, Эльмир Низамов, композитор, Дмитрий Бикчентаев, педагог и музыкант, Флора Хасанова, профессор Казанской консерватории, Юрий Москалев, публицист, поэт, автор и исполнитель песен из города Смоленска. Начинает и завершает этот блок Матвей Островский, который до сих пор помнит яркий мяч, который подарил ему дядя Люсик, дядя-композитор. В первый раз он написал в феврале 2017 года, вспоминая пребывание дяди Люсика в Израиле. А в 2021 году, получив горестное известие, вспоминал уже Питер февраля 2019 года, и их пешую прогулку по этому необыкновенному городу.

«А сегодня его нет, но пальцы его легки и стремительны, и яркие образы из-под них так же будоражат душу, как и слова. А я разговариваю с ним почти каждый день и иногда злюсь на него: у меня так много вопросов, мне так нужна его помощь, а он так неожиданно ушел из зоны доступа в лучший мир…».

Предлагаю читателям «Казанских историй» несколько фрагментов из книги Ирины Любовской.

 Любовь Агеева

«Далекое… Близкое…»

Прощание было тяжёлым. Лёня умирал. Ковид... Прекрасные врачи, все необходимые лекарства, но... ничего не помогает, организм не справляется. Каждый день неутешительные сообщения врача, отрицательная динамика, ИВЛ и...

10 сентября 2021 года в 7 часов утра бесстрастный голос сообщил по телефону, что Леонид Зиновьевич Любовский в 3 часа 5 минут утра скончался. С начала болезни прошло 15! дней. ВСЁ. Кончилась жизнь и моя — тоже.

С самой первой минуты Олечка (дочь Любовских — Ред.) была рядом. Каждый день звонил Лёнин младший сын Гера. Был ещё Саша, Олин друг, и мой брат Игорь. Наверное, это как-то поддер­живало. Но мы превратились в зомби от горя, от лекарств, с помощью которых пытались успокоиться, взять себя в руки — бесполезно. Но...

11-го числа состоялось прощание во дворе консер­ватории, где Лёня проработал 42 года. Конечно, пришло много народу: министр культуры, представители из аппа­рата президента, коллеги, Лёнины ученики, друзья...

13-го сентября мы прилетели в Петербург. Проститься с Лёней в этом городе пришли представители украинской автономии. Урна с прахом находится в колумбарии на клад­бище Красненьком, совсем недалеко от дома, всего пару остановок на метро.

Вот и вся короткая история конца большой и счастливой сорокалетней жизни с моим Лёней. Печальная история...

А начало было счастливым. И это счастье казалось бесконечным. Сорок лет как один день. Я боготворила его каждое мгновенье. Наверное, были какие-то сложности, нестыковки, может быть, даже обиды. Но я ничего подоб­ного не могу вспомнить. Всё ушло, растворилось.

Моя встреча с Лёней — это совершенно невероятный подарок Судьбы, Бога. Не каждому выпадает такое счастье. За что мне — не знаю. 

Дима (сын И.Л. от первого брака — Ред.) очень рано научился читать и в шесть лет уже прочитал «Трёх мушкетёров». Да и писать, и считать я его научила. В школу он пошёл с шести лет. Отличником не был, но учился хорошо. Школа была рядом. Простая. Дима должен был идти в 3-й класс школы с углублённым изучением английского языка. Английский там начинался со 2-го класса, и получалось, что сын отставал на целый год.

Какие-то знания английского у меня оставались после школы, института, и за лето я смогла ему немного помочь. Его взяли в з-й класс. Но надо было идти дальше. Я решила пойти на курсы английского языка недалеко от дома на улице Бутлерова. Пока думала, пока решала, конечно, опоз­дала. Занятия шли уже целый месяц. Я пришла в октябре.

Оставалось одно место между преподавателем, вернее, преподавательницей и очень красивым молодым муж­чиной, в которого я безумно влюбилась с первого взгляда. К этому времени все члены группы уже перезнакомились, а я никого не знала и своего соседа в том числе. Занятия проходили серьёзно: два или даже три раза в неделю. По часу или по два, теперь уже и не помню.

Тогда были модны такие парные задания (ролевые игры): начальник и подчи­нённый, продавец и покупатель, водитель и пассажир и т.д. Я всегда была в паре со своим соседом и больше смотрела на него, чем что-то соображала. После занятий возвраща­лись, в основном, в одну сторону. На Кольце останавливался самый разный транспорт, и там все расходились. Я всегда шла отдельно. Мне не нужен был транспорт. Я жила близко, а Лёня (так звали моего соседа), окружённый девушками, молодыми женщинами, да и ребята были там, хотя их было меньше, — по другой стороне. Ну не могла я идти вместе с ними. Вообще-то группа подобралась интересная и дружная. Вместе ходили на английские фильмы, зимой на лыжах. Правда, я терпеть не могла лыжи, но ходила.

Однажды после занятий Лёня всех пригласил на кон­церт в консерваторию, в большой зал (сейчас он называется БКЗ — Большой концертный зал — и принадлежит не кон­серватории, а городу), раздал билеты. Предложил и мне. Я, конечно, отказалась, сказав, что от музыки я далека и последний раз была в этом зале в далёкие времена сту­денчества, и потом — у меня есть муж.

— Так приходите с мужем. Ну хотя бы посмотрите по телевизору.

Это я обещала, но... вспомнила об этом в самом конце, когда на сцене увидела Лёню, окруженного, вероятно, поклонниками, много цветов, и вокруг были радостные лица.

Я же ничегошеньки о Лёне не знала. Теперь догада­лась, что какое-то отношение к музыке он имеет. И когда он спросил, понравился ли мне концерт, я, не моргнув глазом, ответила: Конечно! Разговорились.

Наши занятия продолжались. Теперь назад мы иногда ходили с ним вдвоём. Сначала он провожал меня до дома, потом я его до его остановки троллейбуса, потом опять он меня. Говорили о разном: о фильмах, о книгах, он много стихов знал наизусть, читал их мне. (Я, преподавая в школе литературу, не знала ни одного).

Я узнала, что он женат, у него двое сыновей. Старший заканчивает школу и соби­рается поступать в Казанское театральное училище, младший заканчивает 8-й класс. Мы с каждой встречей узнавали друг друга всё больше. Иногда стали пропускать занятия. Просто гуляли. Наступила весна, стало легче.  Конечно, он рассказал мне о себе. Он композитор, преподаёт в консерватории. Я была настолько далека от музыки, от искусства вообще, что считала композиторов чем-то совершенно недосягаемым, чуть ли не небожите­лями. А Лёня оказался таким простым, лёгким, близким и очень красивым.

Как-то после занятий он предложил встретиться с моими восьмиклассниками, рассказать им о музыке, хотел поиграть на фортепиано. Я была категорически против, но он всё-таки пришёл в школу да ещё взял с собой известную уже тогда виолончелистку Ларису Маслову, флейтиста Диму Антонова. Класс замер. И Лёнин рассказ, и игра мастеров-музыкантов — всё было потрясающе инте­ресно.

Я сидела за последней партой в конце класса, и, когда встала, чтобы поблагодарить гостей, увидела в настежь распахнутых дверях учителей и учеников других классов. Почти весь коридор был заполнен. Аплодировали долго и громко.

В первое же лето нашей совместной жизни мы поехали на родину Лёни в Каменку, на Украину (Черкасская область).

С этим небольшим украинским городком для Лёни навсегда было связано имя его любимого композитора Петра Ильича Чайковского, который в течение почти 30-ти лет приезжал туда к своей любимой сестре Сашеньке. Она вышла замуж за сына декабриста Льва Давыдова. Иногда Пётр Ильич подолгу там жил. Здесь были начаты и напи­саны многие произведения композитора, в том числе и «Лебединое озеро», а также знаменитый цикл «Времена года», «Всенощное бдение», Второй фортепианный кон­церт, оперы «Евгений Онегин», «Черевички», «Мазепа», «Орлеанская дева» и др. Здесь был написан и «Детский альбом», который композитор посвятил сыну своей сестры, Володе.

Для меня Чайковский всегда был не только музы­кальным авторитетом, но и примером удивительной про­фессиональной преданности и самоотдачи. Как здорово, что такой пример был передо мною с детства, когда я ещё только смутно ощущал своё призвание. Но и сейчас ещё продолжает волновать, вызывать удивление и восторг, — писал Лёня в своём дневнике.

Так что Каменка — это совершенно уникальное место, историческое. И я с первого взгляда навсегда влюбилась и него. Наверное, в первую очередь потому, что очень любила Лёню.

Здесь в 1937 году и родился Лёня, но все называли его Люсиком. Жил Люсик с мамой и её сестрой Олей (он так и звал её всю жизнь с самого раннего детства — не тётя Оля, а просто Оля). Его отец оставался в Петербурге. Он там работал. Но иногда приезжал в Каменку. Маленький Люсик с мамой и Олей жили в одной половине дома, а в другой — ещё одна сестра Лёниной мамы, тётя Фира, со своей семьёй: мужем Василием и тремя сыновьями Мишей, Августом и Лёней — двоюродными братьями Люсика. Старшим был Миша, затем Август, а Лёня с Люсиком были ровесниками. Все они жили дружно как одна семья.

В 1941-м немцы были уже рядом. Мужчины ушли на фронт. Женщины с детьми уезжали в эвакуацию. Лёня помнит, как ехали на открытой платформе поезда. В небе кружили немецкие самолёты. Иногда поезд останавли­вался, люди разбегались, старались укрыться от бомбёжек. Потом путь продолжался.

Остановились Люсик с мамой и старшим из двоюродных братьев Мишей в Инжавинском районе Тамбовской области. (Подробнее о жизни там Лёня написал в своём рассказе «Жестокость».) Тётя Фира с двумя младшими сыновьями уехала дальше.

На войне погиб младший брат мамы Владимир. Он буквально перед войной закончил военное училище. Его имя вместе с другими именами героев-каменчан выбито на стеле в центре родного городка. (Кстати, Лёня стал Почётными гражданином Каменки, спустя много лет, когда был уже известным композитором, заслуженным деятелем искусств и лауреатом Государственной премии России. Каменка помнит о нём). Погиб на войне и дядя Вася, отец братьев.

А когда все вернулись в 1944 году из эвакуации к себе на родину, то и в Лёнину семью пришло сообщение о его отце как о пропавшем без вести. Потом оказалось, что он жив. Был ранен двумя осколками в голову. Долго пролежал в госпитале. На какое-то время потерял память, а потом остался в Петербурге (тогда он был Ленинградом) с медсе­строй, которая его выхаживала. «Обычная послевоенная история», — как в одном из своих рассказов писал Лёня. Но к чести его отца надо всё-таки сказать, что до самой смерти Лёниной мамы отец с ней не разводился, иногда приезжал к ним. Старался помогать материально, писал письма.

Дом в Каменке остался цел, но вокруг многое напо­минало о войне: разбитая немецкая техника, разру­шенная железная дорога, проходившая не очень далеко от дома. Куски её рельсов какое-то время служили вместо колоколов в церкви. Было много калек. Конечно, жизнь изменилась. Люсик пошёл в детский садик, когда они с мамой только вернулись из эвакуации.

Лёня любил своё детство и, будучи уже взрослым, написал о нём небольшую сюиту, которую так и назвал «Мелодии моего детства».

«Эта музыка пришла ко мне из моего детства, из тех первых послевоенных лет, когда духовой оркестр в парке, старенький хрипловатый патефон с трофейными пластин­ками, гитарные переборы блатарей являлись моей первой музыкальной школой. И ещё чувственные песни цыган и одесских спекулянтов, привозивших из своего знамени­того города хамсу и тюльку на продажу. Это не стилизация. Не просто Ретро. Я пронёс эту музыку через свою жизнь такой, какой она звучала для меня тогда: в ней и тоска, и надежда, и отчаяние, и вера... И просто — танцевальные мелодии и ритмы тех невозвратимых и незабываемых лет».

Музыка звучала для Лёни чуть ли не с самого его рождения. Он рассказывал мне, как совсем ещё крошкой, засыпая в своей детской кроватке, слышал пение мамы, как однажды в кинотеатре он спал у неё на руках и вдруг проснулся неожиданно от звуков музыки. И это было чудо!

Потом он слышал музыку во всём: в шуме ветра, в пере­стуке колёс поезда, в шелесте листьев... На всю жизнь запомнил он музыку, которая неслась из чёрной тарелки на столбе возле их дома: «Вставай страна огромная...». Шёл июнь сорок первого. А Люсику всего три года. И страшный звук немецких самолётов над открытой платформой — это тоже была музыка, но страшная, незабываемая... Музыка была везде и во всём, и маленькому Лёне хотелось весь мир объяснить этой музыкой.

Уже вернувшись в Каменку, после эвакуации, Лёня очень любил гулять в Давыдовском парке, большом, зелёном. По вечерам в нём играл духовой оркестр, а на тан­цплощадке кружились пары. Лёне нравилась эта музыка, но это была просто танцевальная музыка, и ему её было мало. Хотелось чего-то большего, необыкновенного.

И вот однажды в Каменку приехал симфонический оркестр. Был ясный, тёплый, чудесный весенний день. Он с нетерпе­нием ждал вечера. И вот музыканты заняли свои места. Нeвысокий коренастый человек вышел на сцену, простёр, как коршун, над оркестром своим руки-крылья, и началось туковое действо. Никого и ничего больше не помню. Музыку я ощущал материально — казалось, её можно было потрогать.

На второй день я уже твёрдо знал: мне хотелось сочи­нять, — писал Лёня в своих воспоминаниях.

Дирижёром того орке­стра оказался Натан Рахлин. Кто же знал тогда, что много лет спустя уже в Казани судьба сведет знамени­того Н. Г. Рахлина и композитора Леонида Зиновьевича Любовского на много лет. И не одну его симфонию проди­рижирует Натан Григорьевич.

Позже, уже будучи взрослым, автором многих музы­кальных произведений, он, конечно, с улыбкой говорил о том, что свою первую симфонию написал в пять лет. Только плакал тогда от отчаяния и досады, что не может записать её, сыграть и объяснить. Симфония эта, насто­ящая, всё же появилась, когда Лёня заканчивал 3-й курс консерватории.

А тогда давно, летом, директор музыкальной школы, услышав на каком-то празднике в детском садике испол­нение Люсиком партии Козлика и отметив его способности, предложил его маме привести мальчика в музыкальную школу. Так Лёня начинал становиться музыкантом.

Какой большой и нелёгкий путь пришлось пройти ему. Инструмента дома, конечно, не было. Но мамина подруга, директор музея П. И. Чайковского, разрешила заниматься на рояле самого Петра Ильича вечером, после закрытия музея.

Обстановка была ещё та... На стене портрет 50-лет­него Чайковского, а за спиной его посмертная маска. Конечно, всё в этом музее дышало искусством, музыкой. Каждый раз потом, бывая в Каменке, Лёня приходил в этот музей и часто играл на этом самом рояле, к которому прика­сались руки великого мастера. Не один раз здесь проходили и его творческие встречи со слушателями, среди которых было немало его одноклассников и друзей.

Он взрослел. Часто стал задумываться о жизни вообще, очень много читал, и в 15 лет стал вести дневник. Я читаю Лёнин дневник как художественную книгу о подростке, упрямом, принципиальном, не терпящем лжи, пошлости. У мальчика очень тонкая душа и очень эмоцио­нальное восприятие окружающего мира. Он плачет, когда видит рядом ложь, предательство, оговоры, пошлость. И это не рисовка. Таким он остался на всю жизнь. Таким он был, только таким я его и знала. Такими он делал и людей, близких ему. Рядом с ним нельзя было быть другим. Больше всего на свете Лёня боялся предательства и разочарования в людях. И ценил достоинство — это всегда было главным для него.

И это всё с детства. 

… на этих концертах в зале консерватории (разве только на очень ответственных официальных и обяза­тельных) никогда не было ни одного члена музыкальной общественности, в том числе и министра культуры, да и ректор там появлялся нечасто, чего нельзя сказать о прежнем ректоре Н. Г. Жиганове, которого можно было видеть в зале практически каждый вечер.

И всё-таки Лёня стал профессором, и очень скоро, благо­даря президенту нашей республики Ментимеру Шариповичу Шаймиеву, человеку высокой культуры и высокой души. Спасибо ему. Побывал он и на премьере Лёниного балета «Сказание о Йусуфе» вместе со своей женой. В зале было как-то непривычно: президент в ложе! А потом шок был уже у самого автора, когда Минтимер Шарипович после спектакля пригласил его в свою ложу и посадил рядом.

Глаза президента были влажными. Он понял самую суть балета. «Как коротка наша жизнь», — сказал он. Именно это было очень дорого Лёне. Позже один из своих рассказов Лёня гак и назвал: «Жизнь коротка». Между ними завязались добрые отношения. Разделяла мнение мужа и жена прези­дента Сакина Шакировна.

Обращаясь к Лёне, она спросила: «Наверное, такая музыка (показала вверх) — от Бога? Да, — ответил автор, — конечно, от Бога и ещё пять лет работы».

Премьера балета «Сказание о Йусуфе» состоялась летом (25 июня 2001 г.) Спектакль имел необыкновенный успех. Либретто по одноимённому произведению татарского сред­невекового поэта Кул Гали (ХII-XIII вв.) написал известный казанский поэт Ренат Харис. О главной идее балета он выска­зался так: «В нашем мире философия прощения очень акту­альна. Люди, которые умеют прощать, добиваются высоких целей, а люди и народы, не умеющие прощать, в итоге вверга­ются в катастрофу. Потому что умение прощать, рождает мир, а неумение приводит человека к мести, месть всегда рождает войну. Поэтому философская идея этого произве­дения, как мы считаем с композитором, очень актуальна. Солист Татарского академического театра оперы и балета Нурлан Канетов сумел провести эту идею в танце, затронув сердца зрителей».

О балете много писали, и 12 июня 2006 года в Большом Кремлёвском дворце президент Владимир Владимирович Путин вручил Государственную премию в области литера­туры и искусства создателям балета «Сказание о Йусуфе» поэту Ренату Харису, композитору Леониду Любовскому и танцовщику Нурлану Канетову.

После получения премии Лёня дал слово Минтимеру Шариповичу не уезжать из Казани. И много лет даже слышать не хотел о переезде в Санкт-Петербург, хотя с этим городом его связывало тоже многое. Но в 2013 году мы всё-таки уехали в Санкт-Петербург.

Леня не просто любил этот город. Здесь родился его отец, здесь он жил, работал. Лёня не только приезжал сюда, он какое-то время жил здесь в юности с отцом после смерти мамы.

Двадцать лет уже здесь живёт и работает наша дочка Олечка со своей семьёй. Здесь учится в музыкальной школе наша внучка Елизавета. Так что здесь мы оказались отнюдь не случайно.

Казань же всегда оставалась в наших сердцах люби­мейшим городом. Были здесь у Лёни и верные друзья, с которыми он дружил со студенчества. При встречах много играли, обсуждали и говорили не только о своей музыке, старались узнавать новое и радовались удаче друг друга.

Прошло много лет. М. Ш. Шаймиева сменил другой президент. И только тогда Лёня решил уехать в Питер. После получения премии жить в Казани становилось ещё сложнее.

Здесь, в Петербурге, Лёню знали. Здесь жили и его казанские знакомые: Лариса Казанская, Виктор Васильевич Чепкасов, который был одним из первых дирижёров Лёни еще в Казани. Здесь, в театре «Санкт-Петербург Опера» у Ю. И. Александрова служил Лёнин первый и бес­ценный друг бас-баритон Витя Сельдюков.

Время летит. Его не остановить. Уже нет Вити, нет их Оли. Они похоронены здесь, в Петербурге. Таня, Витина жена, живёт в Кисловодске. Мы иногда звоним друг другу, переписываемся.

В Большом зале филармонии им. Д. Д. Шостаковича не раз звучала Лёнина музыка. Некоторыми из своих произведений он дирижировал сам: 21 сентября в Ленинграде в Большом зале филармонии состоялась премьера Passionmusik. Получилось так, что дирижировал я сам. Удивился собственному спокойствию. Прошло всё очень хорошо, и я был счастлив выйти на сцену такого зала!

Петербургские композиторы знали Лёню и едино­гласно приняли его в свой Союз композиторов. В этом городе свято чтили память своих коллег. В каждом концерте «Петербургская весна» или «Петербургская осень» звучала музыка ушедших композиторов. Концерты эти проходили ежегодно в разных залах города, в том числе и в большом зале филармонии им. Д. Д. Шостаковича.

Жаль, нет такой традиции в Казани. Авторский концерт, посвящённый памяти композитора, прошёл в зале Казанской консерватории в День его рождения 24 февраля 2022 года. Но уже без него.

Зрителей концерта в консерватории приветствует Ирина Владимировна Любовская

Инициатором концерта была тогда заведующая кафе­дрой камерного ансамбля профессор Динара Шамильевна Галеева. Выразили желание принять участие в концерте и представители кафедры духовых инструментов (заве­дующий кафедрой деревянных духовых инструментов профессор И. И. Айнатуллов), и представители кафедры композиции (заведующий кафедрой, молодой, но пода­ющий большие надежды Э. Ж. Низамов). В концерте при­няли участие коллеги Леонида Зиновьевича — заслуженные деятели искусств, лауреаты различных премий и конкурсов. Исполнение их было наполнено любовью и искренно­стью. И очень тепло выступающие говорили о Леониде Зиновьевиче.

Этот концерт был дорогим подарком для нас с дочкой, праздником со слезами на глазах. Низкий поклон всем участникам его и зрителям, пришедшим вспомнить о композиторе.

Здесь, в Петербурге, в Доме национальностей, Лёня несколько лет вел свои Музыкальные гостиные. Он много рассказывал о Казани. О Татарском театре оперы и балета, показывал отрывки из спектаклей. Говорил о музыке, при­глашал студентов и преподавателей Санкт-Петербургской консерватории. Принимала участие в этих концертах и Эльза Альбертовна Леман, дочка любимого Лёниного учителя про­фессора Альберта Семёновича Лемана. Они учились с Лёней в Казанской консерватории. Последние годы профессора прошли в Москве. Лёня часто навещал его.

Лёню здесь знали и помнили. И были ему благодарны. Провожать Леонида Зиновьевича в последний путь здесь, в Петербурге, пришли его слушатели, коллеги и друзья.  

Четвёртый год как нет со мной моего Лёни. А ещё через пару месяцев мне исполнится 76. Без него... Грустно.

...И никто мне не подарит утром спрятанные с вечера цветы... Боже, какие печальные слова пришли мне в голову.

И опять вспоминается кусочек нашей жизни: да, не любил Лёня дарить цветы, особенно вначале, когда мы только начали встречаться. Он работал в консерватории, и после работы я обычно ждала его на площади Свободы, в садике на скамеечке. Он подходил, открывал свой рыжий «дипломат» и высыпал мне оттуда много грецких орехов. Он знал, что я их люблю.

Однажды всё-таки был цветок. Мы также встретились на площади. Он подошёл, открыл «дипломат» и как-то загадочно вынул из него что-то длинное и мягкое, завёрнутое в бумагу. Развернул это, смущённо и торжественно, протянув мне, сказал: «Вот, это тебе. Мне кто-то из студентов подарил».

Это был цветок! Бедная роза непонятного цвета была вся помятая, замученная. Дома я всё равно поставила её в воду. Было смешно, приятно и запом­нилось.

Потом, когда мы уже жили вместе, он ещё долго не дарил мне цветов. Зато позже, когда мы шли по улице и, если там продавали цветы, он, рассматривая букеты, всегда спрашивал, обращаясь ко мне: «Хочешь?» Тоже было смешно. Покупал всегда, конечно. Нас запомнили, и однажды мужчина, один из продавцов,  поманил нас пальцем и, улыбаясь, вручил мне красивую розу, при этом преду­предил: «Бесплатно».

И всё-таки последние несколько лет цветы в мой День рождения стали обязательны. Причём, Лёня покупал их накануне и где-то прятал, а утром, как только я просыпа­лась, он протягивал мне их и поздравлял. Теперь перед Днём рождения мне всегда бывает грустно.

Но как хорошо, что в грусть хоть иногда вплетаются приятные воспоминания... И, конечно, цветы в мой День рождения у меня всегда есть. Их дарят мне Олечка и Тагир, их дочка, наша с Лёней внучка Елизавета. Они всегда рядом, и это меня спасает.

Мы с нашей Олечкой часто ходим к Лёне и каждый раз приносим ему живые цветы. Он ненавидел искусственные. Зимой это обычно веточки ёлки. Это красиво.

Очень трудно каждый раз садиться, чтобы что-то напи­сать, потому что написать хочется слишком о многом, о всей нашей жизни, большой и счастливой.

Когда-то Лёня говорил мне о своей музыке, о работе над ней: записать всё, что ты слышишь, невозможно, потому что ноты — это вторично. И только очень тонкий и подго­товленный слушатель может услышать (и то не всегда), то, что слышал автор этой музыки. Конечно, музыку слышат и другие, но каждый находит в ней то, что близко ему. Вот так писать, как писал Лёня, чтобы слушатель понял, очень трудно. Недаром каждое его большое произведение закан­чивалось практически болезнью.

А мне помниться всё до самых мельчайших подроб­ностей: первое знакомство с Каменкой и как-то сразу вспыхнувшую сумасшедшую любовь к родине моего Лёни, маленький белый домик его любимой тёти Оли и её, невысо­кого роста, добрую и приветливую, и нашу уютную комнатку.

Господи, как же я всё это помню: неширокую речку Тясмин, высокие и скалистые берега, центральную площадь, недалеко от нашего домика, рынок и ...небольшую церк­вушку и, кажется, даже вижу лавочку, на которой сидит маленький Люсик и слушает необыкновенные рассказы подвыпившего дьячка.

Мы любили гулять в Давыдовском парке, и Лёня рассказывал мне историю семьи Давыдовых, которой когда-то принадлежала вся Каменка, о декабристах, Пушкине, Чайковском. И пел украинские песни. Кажется, это было недавно, но это было давно...

Мы приезжали туда каждый год, пока не произошла эта ужасная катастрофа. А теперь ещё и война…

Мир искусства сложен. В нём часто властвует зависть. Сам Лёня начисто был лишён этого чувства. Он любил рабо­тать. В самом начале нашей с ним жизни Лёня предупредил меня: У тебя будет лишь одна, но серьёзная соперница — Музыка. Да, вроде бы так оно и было. Когда Лёня работал, особенно над крупным произведением, он не то, чтобы забывал обо всём — он просто ничего не видел ни вокруг, ни рядом. И так было всю жизнь.

Но соперницей музыка мне никогда не была. Он умел не только работать, но и любить. Он был прекрасным, самым лучшим мужем и папой до последних дней своей жизни. Он любил нас с дочкой, очень многое нам дал. Для нас он тоже всегда был и примером, и мерилом, и критерием. Он многому нас научил. Летом Лёня обычно все время проводил с нами. Мы много путешествовали, жили на даче, просто отдыхали.

В Каменку мы ездили постоянно, каждый год. Лёне нравилось, что и я полюбила этот городок. А он-то любил там всё и всех, ведь там прошло его детство, где он много времени проводил со своими братьями. Он всегда считал их самыми родными, вспоминал о них с самыми добрыми чувствами и очень хотел, чтобы мы подружились.

Мы приезжали туда каждый год, пока не произошла эта ужасная катастрофа. А теперь еще и война. Лёна бы этого не пережил. Но он это чувствовал. Обстановка с 2014 года постоянно накалялась, и становилось ясно, что возврата к тем счастливым временам быстро не произойдёт, а может быть, и никогда этого не случится. Если для меня это страшная трагедия, то каково было бы ему...

24 февраля Лёнин День рождения. Ему исполнилось бы 88 лет. Для него это не возраст. Он не жаловался на здоровье. Он бы еще многое успел. Но последний год он следил только за событиями в Украине. Слушал по радио политических обозревателей, новости о последних событиях. Не смотрел телевизор, не верил тому, о чём там говорилось. И пере­живал. Он просто физически не мог сесть за инструмент и ничего не писал. Ему было очень неуютно в этом мире.

А потом я нашла вот эти его стихи:

Вновь живём, под собою не чуя страны.

Снова все виноваты, не зная вины.

Снова ложь и обман, и словесный туман.

И просветы, увы, не видны.

Снова серая рань....................................

Снова кто-то играет на судьбах людей.

Всё простительно... Но государство

Превращается в мёртвое царство.

(2021 г.)

Грустные стихи. Он любил свою страну. И ему было очень тяжело, особенно в последний год. Но оглядываясь назад, на весь свой жизненный путь, Лёня понимал, что было и хорошее: искренние друзья, любовь, дети, творческие удачи, победы и счастье. Всё это было. Было! И он оставался своей судьбе благодарным.

 ***

Я ухожу в другие страны.

На глобусе их не сыскать.

Всё тщетно... Поздно или рано

Свой путь придётся завершать.

Благословенно, всё, что было.

Благословенно всё, что есть...

... и я свой путь благословляю,

Благословляю свой уход...

(2021 г.)

Его уход был светлым. Он и сам был светлым чело­веком. Но в моей душе боль утраты любимого человека останется навсегда.

Я в Питере, в нашей квартире. Конечно, придут Олечка и его внучка Зарина со своими семьями. Мы вспомним нашего Лёню, папу, дедушку и прадедушку. Вспомним лучшее и хорошо бы улыбнуться...

Официальная Казань неблагодарна. И это грустно. Полвека он прожил там. Учился, работал, 42 года отдал консерватории, стал её гордостью — стал Лауреатом Государственной премии России и... всё!

Конечно, его не забудут те, кому он был близок, кто его любил и помнит. Это именно они провели прощальный концерт в зале консерватории 24 февраля 2022 г.

Он будет жить в своей музыке, в моей памяти, в памяти родных и близких ему людей, в памяти тех, кто его любил и помнит. Он прожил большую, прекрасную жизнь.

Я не прощаюсь с тобой, Лёня…Как много неотвеченных вопросов… И нет ТЕБЯ…

Санкт-Петербург,

10 октября 2024 г.

 *  *  *

Геннадий ПРЫТКОВ, артист Казанского академического русского большого драматического театра им. В.И. Качалова, лауреат Государственной премии РТ им. Г. Тукая, народный артист РФ

— Ну, что вам сыграть — популярное или пофилософствуем?

— Пофилософствуем.

И начиналось погружение в философию звука, в мысли звука, в радости и печали нашей бренной жизни...

Леонид Зиновьевич Любовский, гениальный ком­позитор, человек блестящей эрудиции, разнообразию интересов которого не было предела... С последнего, в принципе, и началось наше с ним знакомство, пере­росшие в дружбу. К великому сожалению — короткую, но яркую. Как молния — длящаяся мгновение, но осле­пившая и заставившая меня обратить внимание на один очень существенный аспект человеческих отношений. Раньше как-то не доходило, что одно из главных досто­инств людского сообщества — это вера одного человека в безграничные способности другого. И именно со встречи с Леонидом Зиновьевичем я уверовал в то, что эта вера творит чудеса.

Что наша жизнь? Бесконечная смена «пред­лагаемых обстоятельств», которые то и дело меняются, и мы вынуждены мигрировать в них, чтобы выжить. Мы, но не Он! Человек твердых убеждений! Уж если он посчитал, что это талантливо, то никакие авторитеты не заставят его сменить свои убеждения. Я как-то небольшую книжечку написал. Ее издали. Ну, издали и издали. И вдруг звонок. Позвонил Леонид Зиновьевич и эмоционально, как только мог один он, сообщил, что книжка моя ему безумно инте­ресна, и что она ему безумно понравилась и, что он написал отзыв о ней и отнес его вместе с самой книжкой в редакцию одного известного в Казани журнала. Я поблагодарил его и попросил не преувеличивать достоинства моего писа­тельского мастерства. С чем он категорически не согла­сился, прислал мне на e-mail свой отзыв. Поначалу, читая отзыв, я упивался легкостью письма Леонида Зиновьевича, потом смыслом написанного и напрочь забыл, что читаю отзыв о моей книжечке. Я читал прекрасную литературу. Наконец, придя в себя, едва оторвавшись от чтения, вос­кликнул: вот это должно быть обязательно напечатано!

Но судьба распорядилась иначе — его отзыв не был напечатан в журнале, а мою книжечку очень авторитетный и ува­жаемый в Татарстане редактор, объяснив, что не знает к какому жанру литературы отнести мною написанное, опу­бликовал в журнале (из уважения к мнению Любовского) с маленькой моей зарисовкой о любимой собачке. Но мне это было уже не важно. Главное, что я открыл для себя вели­колепного писателя — Любовского Леонида Зиновьевича, смело и талантливо посвятившего меня в неизвестные факты своей жизни. «У каждого из нас свои скелеты...» — написал он в своем отзыве. «Скелеты» же самого Леонида Зиновьевича превратились для меня в образец откровенной и честной исповедальной Литературы. Сказал ему об этом, и он также попросил меня не преувеличивать его писа­тельские способности. Но оба не могли скрыть восторга от того, что открыли друг в друге необъятные возможности подлинно творческого человека, которому под силу и его профессиональная деятельность и занятное хобби, которое могло бы, при желании, стать у того и другого еще одним озарением смысла жизни. Но не стало.

Каждый из нас был силён в своей профессии и не пожелал изменять ей. Он — Музыке, я — Сцене. И все же отзыв Леонида Зиновьевича был напечатан в качестве предисловия по моей настоя­тельной просьбе издателем второго тиража моих небольших эссе. И я горд тем, что подпись под предисловием к этому изданию принадлежит именно ему, великому композитору нашего времени — Леониду Зиновьевичу Любовскому

***

Дмитрий БИКЧЕНТАЕВ,

педагог, автор-исполнитель, музыкант гитарист, заслуженный работник культуры РТ

Леонид Зиновьевич Любовский — это человек, который в моей жизни оставил след настолько запоминающийся, что я часто думаю, как бы он оценил тот или иной момент в моём творчестве, деяниях, поступках.

Первая встреча — 1980 год. Август. Я, юный выпускник Казанского музыкального училища, направлен преподава­телем гитары в музыкальную школу №1. Первый педсовет, на котором представили Леонида Зиновьевича как препо­давателя композиции. И дали ему возможность прочитать первые страницы из еще не дописанной книги «Что есть Музыка».

Кто же мог подумать, что в дальнейшем печатью этой книги придется заниматься мне. Но тогда, после про­чтения пары глав автором, я подумал о том, как всё просто и точно сказано о музыке. ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ СО ЗВУКА! Возможно, это выступление было для меня тем посылом, чтоб заняться композицией.

Мы встречались нечасто. А подружились лишь лет через десять после этого. Но все встречи, все разговоры на этих приятных и полезных для меня, во всяком случае событиях, запомнились навсегда. Это и первые показы фрагментов только что сотворенных из балета «Сказание о Иусуфе», это и его песни, его рассказы о друзьях, и о жизни, о путеше­ствиях в «мир Карла Орфа», в Израиль, в Санкт-Петербург, рассказы о работе над незаконченным произведением Назиба Жиганова и многое — многое настолько для меня интересное и непривычное, что я как бы погружался в те восторги, с которыми Леонид Зиновьевич рассказывал о не своём творчестве. У него было потрясающая и добрая способность — радоваться творческим находкам и откры­тиям других людей.

Таким был и его ночной звонок на мой домашний телефон в 2000 году, когда он, прослушав диск с моими песнями, с восторгом его прокомментировал и предложил мне, несмотря на мой возраст, семью, работу, поступать в консерваторию по классу композиции в его класс. Увы, время для учёбы ушло, и я не стал озабочивать своей пер­соной Казанскую консерваторию. И тогда же в ночном разговоре я понял, что мне повезло с моим знакомством и дружбой с Леонидом Зиновьевичем. Я мог его называть моим Учителем, моим куратором.

Он уже жил в Санкт-Петербурге. Наши редкие встречи и разговоры стали еще реже. Но его рассказы о жизни на Неве и лектории, организованные им исключительно на добровольной и благотворительной основе, о его зна­комстве и дружбе с Александром Городницким, с коим и моя судьба меня сводит постоянно, подтвердили, что мы из одной, очень узкой «прослойки», любящей жизнь и творчество.

Последняя встреча в еще «доковидные» времена в квар­тире на улице Салимжанова была посвящена, помимо рас­сказов о наших детях и внуках, волнующему меня вопросу об уходе мелодичности в музыке. Учитель успокоил, сказав, что всё должно меняться. В этом принцип мироздания и творчества.

Он был интересным композитором, интересным философом. Блестящий литературный язык в беседах с Любовским делали мысль его монологов осязаемой и запо­минающейся. И в книгах его это всё очень хорошо отражено.

След жизни и творчества Леонида Любовского будет жить долго и еще будет изучен музыковедами.

Спасибо судьбе за такого Попутчика.

***

Любовь АГЕЕВА,

журналистка, заслуженный работник культуры ТАССР и РФ

Впервые мне захотелось познакомиться с Леонидом Зиновьевичем Любовским в 1983 году во время беседы с профессором Борисом Лукичем Лаптевым, непременным слушателем всех симфонических концертов. Он назвал Любовского интересным молодым композитором. Позже Борис Лукич будет сильным связующим звеном в наших отношениях с Леонидом Зиновьевичем.

И всё-таки встретились мы впервые лишь в декабре 1991 года. Я брала у него интервью. Оно появилось в «Казанских ведомостях». Это был очень грустный раз­говор. Начиная его, я спросила Леонида Зиновьевича, как ему живётся сегодня в обстановке всеобщей нетерпимости и разрухи, когда об искусстве порой даже не вспоминают? Он печально улыбнулся и ответил очень искренно:

— Ощущение такое, как будто я попал в другую страну, в другой мир. Другое общество, в котором очень неуютно жить. Ну, культура и воспитание — это те области, которые запускать преступно, от них зависит уровень цивилизованности. Пока же мы беспомощные свидетели развала культуры и, к сожалению, ощущаем себя щепками в этом развале.

Статья так и называлась. «Мы щепки во всеобщем развале».

Да, трудные были времена. Вроде бы и не до музыки. Не до Баха, когда не знаешь, как прокормить семью.

Помню, меня поразило тогда его признание в том, что даже в очередях, где он, как и все казанцы, стоял, чтобы ото­варить талоны, у него внутри звучала музыка. И несмотря ни на что он писал. Он писал музыку, отражая в ней своё время. Которое потом расскажет нашим потомкам о нас, станет историей.

Однажды в своём отклике на его концерт в ноябре 2002 года я написала, что порой, слушая его музыку, я её как будто бы вижу. Это поразительное чувство! Музыка, которую можно увидеть!

Обычно не рискую оценивать музыкальные сочинения и их исполнение — осознаю диле­тантский уровень своих познаний в этой области. Но тут не удержалась — вспомнила свои впечатления о декабрь­ском концерте 1999 года, когда слушала Пятую симфонию Любовского.

Зайдя в зал с опозданием, я услышала оркестр, который стонал, как израненный зверь. Крещендо было такой силы, что закладывало уши. И через всю эту мощь пробивался одинокий голос флейты. Как тяжело было ей разорвать фантасмагорию звуков! Но флейта упорно вела свою мелодию, гармоничность которой среди какофонии звуков завораживала, унося куда-то вверх за пределы кон­кретного зала.

Леонид Зиновьевич никогда не был в республике среди обласканных властью деятелей культуры. Но сказать, что его в Казани не замечали, было бы неверно. С его мнением считались, он был заслуженным деятеля искусств респу­блики и Российской Федерации. Его произведения часто исполнялись (и, надеюсь, исполняются) в Москве и в Санкт- Петербурге. Его творчество высоко оценили в Польше, Болгарии, Германии, Италии, Словакии, США и Японии.

В одной из наших бесед, интересуясь большой программой, посвященной его очередному юбилею, я предположила, что хотя бы в этом он получает от кого-то поддержку, на что он мне сказал так:

— Я ни с кем и никогда не договаривался сам. Всё сделано по просьбам с мест. Желающих было даже больше, чем входило в афишу. В прошлом году у меня было много концертов, творческих встреч вне Казани. В том числе три в Москве, а в этом году особое внимание уделил нашему городу. Слава Богу, наработал много. Есть, что показать и о чём рассказать.

К сожалению, некоторые произведения Леонида Зионовьевича постигла всё-таки печальная участь. Так балет «Легенда о жёлтом аисте», который создал по просьбе вдовы Жиганова Нины Ильиничны, начатый её мужем, но не законченный им, несмотря на то, что вызвал пози­тивное отношение и даже восторг на прослушивании, так и не был поставлен на сцене нашего театра. Концертный вариант балета Карла Орфа «Бернауэрин», который Леонид Зиновьевич начал писать ещё будучи в Мюнхене, по при­глашению вдовы немецкого композитора Карла Орфа, тоже не был у нас поставлен. Конечно, он звучал в других городах России, в том числе и на сцене Санкт-Петербургской филармонии имени Д. Шостаковича. Но не у нас...

Леонид Зиновьевич относился к своим сочинениям, к себе как-то по-философски. В одном из своих интервью он объяснил, почему:

— Имя Баха мы узнали далеко не сразу. Произведения Вивальди переживали и период полного заб­вения. Сегодня же мы можем преклоняться перед их сочине­ниями. В музыке происходит естественный отбор. И иногда нужно время, чтобы увидеть величие произведения.

Это суждение, конечно же, Леонид Зиновьевич не относил на свой счёт. Просто констатировал историче­ские факты. Не раз я слышала от него: «Пишу. Потому что не могу не писать».

Хочу напомнить простую истину — ценность чело­веческой жизни, тем более человека творческого, опреде­ляет не отношение к нему кого бы то ни было, а его дела. Его музыка расскажет потомкам о композиторе Леониде Любовском гораздо лучше, чем самые добрые слова. И они узнают, что чувствовали люди, оказавшиеся на переломе исторических эпох.

Фото Владимира Зотова

Читайте в «Казанских историях»:

Леонид Любовский: «По-настоящему композитор – всегда немножечко Пимен»

Жёлтый аист – привет из Китая; Балет о Жёлтом аисте. И не только о нем  

Леонид Любовский: «Жизнь как симфония»

Музыка как исповедь

Музыка, которую можно увидеть…

Леонид Любовский: «Мы – щепки во всеобщем развале…»

Леонид Любовский: Тихие аллеи

Леонид Любовский: Прекрасная негритянка

Леонид Любовский: Жизнь коротка

Леонид Любовский: Жестокость