Цитата

Если хочешь узнать человека, не слушай, что о нём говорят другие, послушай, что он говорит о других.

Вуди Аллен

Finversia-TV
Яндекс.Погода

Хронограф

<< < Март 2019 > >>
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31
  • 1989 – В СССР проходили первые выборы народных депутатов на альтернативной основе. 15550 депутатов избирались в одномандатных округах, 750 человек представляли общественные организации, в том числе КПСС. От Татарской АССР были избраны 22 депутата, в том числе М. Шаймиев, председатель Совета Министров ТАССР, А. Гаврилов, редактор газеты «Вечерняя Казань», А. Коновалов, ректор Казанского государственного университета, В. Кулагин, генеральный директор производственного объединения «Теплоконтроль»

    Подробнее...

История одной любви: Федор Шаляпин и Иола Торнаги

Предлагаем вашему вниманию историю о любимых женщинах Федора Ивановича Шаляпина, нашего великого земляка. Мы нашли ее в Интернете.

«Безумно я люблю Торнаги»

До конца своих дней Иола свято хранила все письма, написанные Шаляпиным. Они прилетали к ней из разных российских и зарубежных городов, куда только заносили великого певца его гастрольные дороги.

Какими дивными словами они начинались: «Радость моя, красавица, дорогая Иолинушка!..» И заботливые вопросы о здоровье, о детях. А дальше – подробные рассказы о том, как выступил на новой сцене, как звучал голос, как приняли коллеги и публика...

Но и они были для нее теми же признаниями в любви – потому что даже издалека, в самых разных гостиницах, с нею первой он делился своими творческими впечатлениями, ждал поддержки в сомнениях, знал, что никто, как она, не обрадуется его триумфальным успехам...

Именно по письмам, задолго до тяжелых объяснений, она почувствовала, как что-то неладное вторгается в их жизнь, разрушает их, казалось, такую проверенную любовь. Постепенно стали уходить пылкие и ласковые слова, и «радость Иолинушка» сменилось более дежурным обращением «дорогая Иолина».

Она не верила, что счастье, ради которого она оставила родину, оказалось таким недолгим.

Приглашение ехать в Россию итальянская балерина Иола Торнаги получила неожиданно. В 1896 году она успешно танцевала в знаменитом Миланском театре. А на зимний сезон уже подписала контракт в Лионе. Но вдруг через актерское агентство Кароцци известный русский меценат Савва Иванович Мамонтов предложил итальянской балетной труппе выгодные выступления в Нижнем Новгороде. Особенно Мамонтов просил приехать 22-летнюю Торнаги.

О ней в Европе восторженно отзывались уже не первый год. Выпускница балетной школы при миланском театре «Ла Скала» Иола Ло-Прести уже в шестнадцать лет стала примой в венецианском театре «Фениче», где выступала как Иола Торнаги – под девичьей фамилии матери.

О своем путешествии в Россию Иола вспоминала часто: северная страна поразила ее своими поистине безграничными просторами, широкими реками и «плавающими мостами», нагруженными множеством людей, телегами, корзинами с курами и всякой снедью, под названием «паром»...

У недостроенного Николаевского театра итальянский балет встречали русские артисты. Среди них заметно выделялся высоченный худой мужчина со светлыми волосами и серо-зелеными глазами – как выяснилось, молодой бас, тоже приглашенный Мамонтовым на летний сезон.

Он сразу представился: «Федор Шаляпин». Но иностранцам трудно было произносить его фамилию, и они стали называть его «Иль бассо» – по голосу.

Шаляпину тогда было 23 года. Он только-только перешел в частную оперу Мамонтова, а до того два года пел в Мариинском, разъезжал по России с малороссийской труппой, был хористом в уфимской труппе Семенова-Самарского, а прежде работал учеником сапожника, токаря, писцом, грузчиком.

Все это он пытался «рассказать» на языке смешных жестов и мимики Иоле и ее подруге Антоньетте, которые Шаляпину сразу приглянулись. Он тут же предложил устроить их на частной квартире, пообещав хорошую хозяйку и собственную заботу. Однако итальянки предпочли остаться в гостинице. Не только из осторожности – совсем не просто было бы общаться с добровольным покровителем жестами.

Зато с великолепным знатоком театрального искусства Саввой Мамонтовым, который сам был режиссером постановок в своем театре, всем разговаривать было легко, потому что он свободно говорил и по-французски, и по-итальянски.

К открытию сезона Мамонтов готовил оперу Михаила Глинки «Жизнь за царя», где итальянские танцовщики должны были исполнять краковяк и мазурку. И тут случился скандал. Оказалось, что приехавший с труппой итальянский балетмейстер Цампелли поставил танцы в неверных темпах. В результате на генеральной репетиции танцовщики разошлись с оркестром и вынужденно остановились.

Сидевший в зале Шаляпин расхохотался во весь свой могучий голос. Все участники балета и без того были изрядно смущены, поэтому одна из балерин не стерпела такой реакции от коллеги и крикнула грубияну:

– Кретино!

– Кто кретино? – опешил великан.

– Voi (Вы), – подтвердила девушка.

И Шаляпин виновато замолчал.

Ситуация была – хоть уезжай, но Иола Торнаги на правах примы попросила дать им русского балетмейстера, и на открытии сезона итальянцы выступили с большим успехом. После чего Иола заболела.

Узнав об этом, Шаляпин немедленно прислал к больной врача. А через несколько дней через Антоньетту, которую называл Тонечкой, попросил разрешения навестить Иолу. Явился с узелком, в котором оказалась кастрюля с курицей в бульоне. Неизвестно, что больше помогло Иоле быстрее выздороветь – целительный бульон или трогательная забота Шаляпина, чье неожиданное «лекарство» осваивающие русский язык смешливые итальянки тут же окрестили «кретинской курицей».  

Первая совместная фотография Федора Шаляпина и Иолы Торнаги. Нижний Новгород, 1896 годПервая совместная фотография Федора Шаляпина и Иолы Торнаги. Нижний Новгород, 1896 год

Подруги вскоре все же переехали на квартиру по соседству с Шаляпиным и очень с ним подружились. Иола вспоминала, как «Иль бассо» рассказывал им, едва понимающим по-русски, про местные обычаи и про свое нищее деревенское детство. Федор Иванович и теперь жил совсем небогато. В небольшой корзине, обшитой клеенкой, помещалось все его имущество: смена белья, единственный парадный костюм с гофрированной сорочкой, две подаренные друзьями картины и – предмет особой гордости – выигранный в лотерею самовар.

То, что итальянки с превеликим трудом понимали по-русски, Шаляпина не смущало. Лишь завидев Иолу с подругой, тут же подлетал к ним и, громко смеясь и жестикулируя, старался завести беседу. Иола вспоминала, что от такой назойливости подруги, едва завидев своего поклонника, стали прятаться куда попало.

Отношение Иолы к напористому «Иль бассо» в корне изменилось, когда она увидела его на сцене в лохмотьях Мельника в «Русалке» – безумным стариком с всклокоченными волосами и бородой. Поразило, как он спел свою сложную партию, как правдиво перевоплотился в психологически и по возрасту трудную роль... С тех пор Иола стала пристально приглядываться на репетициях к светловолосому великану, понимая, сколь ярок талант этого начинающего артиста даже на фоне прекрасной труппы Мамонтова.

Пришла она и на репетицию «Евгения Онегина». Подсевший к ней Савва Иванович Мамонтов рассказал Иоле о Пушкине и Чайковском, а когда в картине петербургского бала на сцену вышел Шаляпин в гриме генерала Гремина. шепнул:

– Посмотрите на этого мальчика – он сам не знает, кто он!

Шаляпин, как было положено в мизансцене, прогуливаясь под руку с Онегиным, запел знаменитую арию «Любви все возрасты покорны»... И вдруг все присутствовавшие на репетиции почему-то стали смеяться и дружно посмотрели в ее сторону. А Савва Иванович наклонился к ней и сказал:

– Поздравляю вас. Иолочка! Ведь Феденька только что объяснился вам в любви!

Много-много позже Иола смогла в полной мере оценить смелую и озорную выходку «Феденьки», который, оказывается, украсил известную арию выразительной отсебятиной:

Онегин, я клянусь на шпаге:

Безумно я люблю Торнаги!..

Когда сезон закончился, итальянская труппа разъехалась. Вернулась в Италию Антоньетта, которая с тех пор всегда подписывала письма подруге «твоя Тонечка». А Иола медлила: очень понравились ей русские люди и очень не хотелось расставаться с Шаляпиным.

Тактичный Мамонтов предложил ей остаться еще на один сезон – уже в московском Солодниковском театре, и она приняла его предложение, без сожаления расторгнув уже подписанный французский контракт. Как и можно было предположить, в действиях Саввы Ивановича вскоре обнаружилось потайное дно: в свой московский театр он хотел привлечь и Шаляпина, который пока работал в Петербурге, и послать за ним решил Иолу:

– Только вы одна можете его привезти! – признался он.

И Иола поехала в Питер. Как же удивился Шаляпин, когда в квартире, которую он нанимал в Петербурге, вдруг появилась хрупкая, смущенная Иола. Тем более потрясло, как она, с трудом объяснявшаяся по-русски, смогла найти в незнакомом городе нужный адрес, хотя в квартиру вошла почему-то с черной лестницы – прямиком на кухню, чем здорово напугала пожилую кухарку.

Иола кое-как объяснила изумленному «Иль бассо», что, по мнению Мамонтова, в Мариинском театре ему не дадут раскрыть его талант во всей полноте и размахе и что все неустойки Савва Иванович берет на себя. Иола вспоминала, что Шаляпин, услышав это, задумался и спросил:

– А вы, Иолочка, уезжаете?

– Нет, я остаюсь на зимний сезон, – ответила она.

Тогда она не знала, что именно это обстоятельство и стало решающим для Шаляпина. Через два дня Федор Иванович уже был в Москве и буквально на неделе пел на сцене Частной оперы Сусанина. Это было его первое выступление и первый огромный успех в Москве, на сцене Мамонтовской оперы, где позднее были созданы все его лучшие роли.

Здесь же еще два сезона танцевала Иола Торнаги: солировала в оперных спектаклях, сыграла Сванильду в «Коппелии», сама ставила балеты...

А потом все изменилось. И не то чтобы неожиданно, зато разом и бесповоротно. Лето 1898 года тесно сдружившиеся «мамонтовцы» проводили вместе в деревне Путятино, в имении, принадлежавшем сорокалетней певице Частной оперы Мамонтова Татьяне Любатович. Там в маленькой сельской церкви и обвенчались Федор Шаляпин и Иола Торнаги.

Художник Константин Коровин вспоминал:

«Однажды Шаляпин заехал ко мне и попросил поехать с ним к Любатович: «Поедем. Возьми ружье; ты ведь охотник. Там дичи, наверное, много. Глушь, место замечательное. Ты знаешь, ведь я женюсь. – Как женишься? На ком? – удивился я. – На Иоле Торнаги. Ну, балерину у нас знаешь? Она, брат, баба хорошая, серьезная. Ты шафером будешь. Там поблизости в деревне я венчаюсь. Должно быть, Труффи приедет, Малинин, Рахманинов. Мамонтов. А как ты думаешь, можно мне в деревне в поддевке венчаться? Я терпеть не могу эти сюртуки, пиджаки разные, потом шляпы. Картуз лучше. Козырек – он солнце загораживает, и ветром не уносит».

На венчание Шаляпин опоздал. Приехал к церкви на подводе вместе с Коровиным, одетый в поддевку, на голове – белый чесучовый картуз. Константин Коровин вспоминал:

«Я держал большой металлический венец, очень тяжелый. Рука скоро устала, и я тихо спросил Шаляпина: – Ничего, если я прямо на тебя корону надену? – Вали, – ответил он. Венец был велик и опустился Шаляпину прямо на уши...»

В метрической книге церкви села Гагино была сделана следующая запись: «Июля 27-го 1898 года. Жених: Вятской Губернии и уезда Вожальской волости деревни Сырцевой крестьянин Феодор Иоаннов Шаляпин, православного вероисповедания, первым браком. Лет 25. Невеста: Италианская подданная Иола Игнатиева Ло-Прести, католического вероисповедания, первым браком. Лет 25». В графе «Поручители по женихе» значилось: коммерции Советник Савва Иоаннов Мамонтов и сын титулярного советника Валентин Николаевич Сабанин. За невесту поручались статский советник Симон Николаев Крутликов и художник Константин Алексиев Коровин.

«После свадьбы мы устроили смешной, какой-то турецкий пир на коврах, – писал в воспоминаниях Шаляпин, – и озорничали, как малые ребята. Не было ничего, что считается обязательным на свадьбах: ни богато украшенного стола с разнообразными яствами, ни красноречивых тостов, но было много полевых цветов и немало вина...

Поутру, часов в шесть, у окна раздался адский шум – толпа друзей с Мамонтовым во главе исполняли концерт на печных вьюшках, железных заслонках, на ведрах и каких-то поразительных свистульках. – Какого черта вы дрыхнете? – кричал Мамонтов. – В деревню приезжают не для того, чтобы спать! Вставайте, идем в лес за грибами.

И снова колотили в заслонки, свистели, орали. А дирижировал этим кавардаком Рахманинов, шафер невесты во время вчерашнего венчания».

Через год Иола, которую теперь почтительно называли Иолой Игнатьевной, родила первенца – сына Игоря. И навсегда покинула сцену – чтобы полностью посвятить себя их с Федором счастливой семье. Маленький Игорь поражал окружающих совершенно удивительными талантами. Кроткий, ласковый мальчик рос необыкновенно разумным, наблюдательным, с абсолютным слухом и замечательными артистическими задатками. По воспоминаниям матери, очень смешно изображал он сгорбленного старика или фанфаронистого петуха, показывал, «как поет папа» или представлялся гостям по фамилии: «Шаляпин!»

«Удивительный мальчишка, и я его просто боготворю, – признавался Федор Иванович. – Игрушка моя – это мое наслаждение!.. Я положительно чувствую себя счастливым, что имею такого сына!..»

Тем сильнее и несправедливее был жестокий удар. Игорю было всего четыре с половиной года, когда он внезапно умер от аппендицита. Это случилось в 1903 году. Горе отца было столь велико, что он пытался застрелиться.

«Помню, как в саду, около большой клумбы, на скамье, в безмолвном горе сидят мои родители, такие необычные для меня, – вспоминала внезапно вдруг ставшая теперь старшей дочь Ирина Федоровна Шаляпина. – Мне непонятно, что произошло, я не знаю о смерти брата, но чувствую, что должна приласкаться к ним. Я рву цветы на клумбе и складываю их на скамейке, рядом с родителями. Плачет мать, а отец гладит меня рукой по голове...»

Как ни любил Федор Иванович свою Иринушку, названную в честь старшей дочери Рахманинова, как ни радовался рождению второй дочери Лидии, хоть немного приглушить боль утраты смог лишь сын Борис, появившийся на свет в 1904 году. Мальчику дали имя в честь коронной роли отца. А еще через год в семье появились сразу двое малышей – двойняшки Федор и Татьяна. Художник Валентин Серов закончил писать портрет их матери точно накануне родов...

Это были прекрасные годы. Умея быть строгим, подчас гневливый, Федор Иванович старался дать семье, детям все, чего самому недоставало в детстве: родительскую ласку, нежность, материальный достаток, хорошее образование, высокое искусство...

Всего четыре года было Ирине, когда ее первый раз повели в императорский Большой театр на «Онегина». Девочка не сразу узнала отца в бравом генерале Гремине, но лишь он запел, радостно закричала на весь зал: «Папа!».

Сконфуженная Иола Игнатьевна уводила из ложи недоумевающую дочку: «Голос папин, а лицо чужое!»

Семья росла и требовала все новых расходов и все более просторного жилья. Шаляпины переезжали в новые квартиры, пока, наконец, не купили и не приспособили под свои потребности особняк в Москве на Новинском бульваре.

Шаляпин не жалел себя в работе, не отказываясь ни от каких концертов и гастролей, стараясь, чтобы семья ни в чем не нуждалась. Отовсюду писал нежные письма: «Ты не можешь себе представить, дорогая Иолинка, как я скучаю, не знаю почему, но ничего меня не интересует, и я жду с восторгом дня, когда смогу увидеть тебя и целовать без конца...»

После революции 1905 года Федор Шаляпин настаивал, чтобы Иола с детьми подольше оставалась за границей. Из России он писал ей: «До сих пор не случилось ничего ни хорошего, ни плохого. Кажется, что все спят или, может быть, устали от этой дурацкой, несносной политики. На улицах, как и раньше, городовые стоят с ружьями с примкнутыми штыками...»

Оставив ради любимого Феди и семьи родину и балетную сцену, Иола чувствовала себя вполне счастливой. У нее много детей, любящий и заботливый муж, к тому же еще замечательно талантливый и знаменитый, – разве все это не стоило ее жертв? Вот только когда Федор Иванович уезжал надолго, приходилось порой отгонять тревожные мысли. Ведь вокруг него столько красивых актрис...

Но беда пришла совсем не с той стороны.

Семья в Москве и семья в Петербурге

Мария Валентиновна Петцольд к театральным никакого отношения не имела. Шаляпин познакомился с ней в Москве. Где именно они встретились, говорили разное. Кто-то утверждал, будто с дочерью генерала Элухена Шаляпин познакомился на скачках на Московском ипподроме, другие уверяют, что в доме ее родной сестры Терезы, тоже писаной красавицы.

Ходили слухи, будто муж Терезы, Константин Ушков, владелец торговой фирмы, в буквальном смысле выкупил красавицу, в которую влюбился с первого взгляда, у ее первого мужа. Однако и этот брак не стал радостным.

Не лучше сложилась судьба Марии, которую в восемнадцать лет выдали за сына владельца знаменитых в России пивных заводов Эдуарда Петцольда. Через два года она осталась вдовой с двумя маленькими детьми – Стеллой и Эдуардом. Жила в Петербурге. В Москву приехала к сестре погостить и оправиться от постигшего удара. Тогда и познакомилась с Шаляпиным...

Это было, когда младшим Шаляпиным не исполнилось еще и года – в 1906-м.

О том, что у Федора вторая семья. Иола Игнатьевна узнала еще до объяснения с мужем: добрые люди доложили... Бедная женщина страдала не столько от уязвленного самолюбия, сколько от страха разрушить счастливый мир их с Федором любимых детей. После мучительного разговора с Федором решили детей как можно дольше в происшедшее не посвящать: они привыкли к тому, что отец часто и подолгу бывал в разъездах. Тем более что, фактически заведя новую семью, он не собирался бросать первую, где подрастали три дочери и два сына.

А когда четыре года спустя пришлось все-таки с детьми объясниться. Иола Игнатьевна и здесь повела себя с удивительной мудростью и достоинством: ни в чем не упрекнула мужа. Она ведь всегда была рядом с детьми, а авторитет постоянно отсутствующего отца нуждался в оправдании и поддержке. К тому же у него в петербургской семье тоже скоро стало пятеро детей: к дочери и сыну Марии Валентиновны прибавились три их общие с Федором Ивановичем дочери: Марфа, Марина и Дассия.

Шаляпин разрывался между Москвой и Петербургом. Однако и в своем московском доме он по-прежнему был хозяином, отцом и материальной и духовной опорой семьи. Такие добровольные обязательства требовали много сил и денег. Приходилось работать все больше и больше, при этом не теряя должного «шаляпинского» уровня выступлений.

Сам он говорил, что для него существует одна большая семья, разделенная на две части. К сожалению, совсем не так представала ситуация в глазах обеих женщин. Ведь положение Марии Валентиновны было еще более двусмысленным, чем Иолы Игнатьевны: только в конце 1920-х годов они с Федором Ивановичем смогли узаконить свои отношения, а главное, Шаляпин сразу поставил ей условие: первая семья ему всегда будет так же дорога, как прежде.

Он не только постоянно и подолгу бывал в Москве в периоды театральных сезонов, но и лето старался проводить с детьми. Он внимательно следил, как рисует Борис, как танцуют и играют драматические отрывки девочки. Он по-прежнему оставался их главным помощником, советчиком, учителем.

Старшая дочь Ирина вспоминала, как в особняке на Новинском бульваре к Новому году готовили благотворительную постановку детской оперы «Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» композитора Миттельштетта. Маленькие артисты радостно примеряли красочные самодельные костюмы скоморохов. Месяца, Солнца, злой Царицы, доброй Царевны и печального Королевича Елисея...

Отец не уставал давать дельные советы по вокалу и гриму, а мама была и главный режиссер, и балетмейстер, и педагог по сценическому движению, и художник, и костюмер, и концертмейстер... Все возбуждены и счастливы – еще бы, в эти новогодние праздники они все были вместе, как в недавние времена.

Ирина с удовольствием отмечала, как, забыв обо всем, радостно смотрела на отца мама, пока шло представление. Не только дети – все, кто знал Иолу Игнатьевну, говорили о ней как о человеке тактичном, добром, редкого обаяния и душевной щедрости. Свой нереализованный артистический талант она отдала детям, сохранив в доме уют и атмосферу уважения к отцу.

Федор Шаляпин и Мария Петцольд

Не столь единодушны мнения о Марии Валентиновне. Когда Герберт Уэллс побывал в революционной России, он посетил в Петрограде семью Шаляпина. Больше всего поразило писателя, что Мария Валентиновна расспрашивала его, что носят женщины в Лондоне, – «а то мы здесь совсем отстали от европейской моды»...

А в Москве всех поразило известие, что Иола Игнатьевна устроила в своем доме на Новинском лазарет и вместе с детьми ухаживала за ранеными..

В 1922 году Шаляпин со своей новой семьей уехал из России. Но предварительно позаботился о том, чтобы оставшаяся в Москве Иола с детьми из-за его эмиграции не пострадала.

«Если из первой моей поездки за границу я вернулся в Петербург с некоторой надеждой как-нибудь вырваться на волю, – писал Шаляпин в мемуарах, – то из второй я вернулся домой с твердым намерением осуществить эту мечту. Я убедился, что за границей я могу жить более спокойно, более независимо, не отдавая никому ни в чем никаких отчетов, не спрашивая, как ученик приготовительного класса, можно ли выйти или нельзя...

Жить за границей одному без любимой семьи, мне не мыслилось, а выезд со всей семьей был, конечно, сложнее – разрешат ли. И вот тут – каюсь – я решил покривить душою. Я стал развивать мысль что мои выступления за границей приносят советской власти пользу, делают ей большую рекламу. «Вот, дескать, какие в Советах живут и процветают артисты! Я этого, конечно, не думал. Всем же понятно, что если я неплохо пою и неплохо играю, то в этом председатель Совнаркома ни душой ни телом не виноват, что таким уж меня задолго до большевизма создал Господь Бог. Я это просто бухнул в мой профит.

К моей мысли отнеслись, однако, серьезно и весьма благое склонно. Скоро в моем кармане лежало заветное разрешение мне выехать за границу с моей семьей... Однако в Москве оставалась моя дочь, которая замужем, моя первая жена и мои сыновья. Я не хотел подвергать их каким-нибудь неприятностям в Москве и поэтому обратился к Дзержинскому с просьбой не делать поспешных заключений из каких бы то ни было сообщений обо мне иностранной печати. Может ведь найтись предприимчивый репортер, который напечатает сенсационное со мною интервью, а оно мне и не снилось. Дзержинский меня внимательно выслушал и сказал: Хорошо».

Из-за границы он продолжал писать Иоле, чувствуя необходимость, как прежде, делиться творческими переживаниями с близким понимающим другом. И даже когда после официального развода в 1923 году свои письма он вдруг стал посылать не ей, а дочери, «любимой Арише», – по всей вероятности, этого потребовала отныне законная его супруга, – Иола Игнатьевна понимала, что эти обстоятельные и теплые письма адресованы в том числе и ей.

«Федька работает в кино, – писал Шаляпин оставшимся в Москве детям и Иоле. – Боря пишет красками натуру и работает, учится всерьез. Надеюсь, что будет художник. Лида живет по-прежнему. Марфа ждет дитё. Маринка сходит с ума по балету и по Бенвенутг Челлини...»

«Наверное, когда придет это письмо, мать будет уже в Москве, – писал он Ирине 3 января 1923 года из Америки. – Насчет Татьяны ты ей скажи. Я не понимаю, почему все мои дети должны учиться драматическому искусству. Почему? Ведь на сцену нужно идти людям с талантом, а не просто так себе. А по-моему, всех вас надо было обучать домашнему хозяйству и, в особенности, искусству быть хорошей женой и доброй матерью».

«Лежу сейчас то в кровати, то в кресле, писал Шаляпин 6 декабря 1937 года из Парижа, читаю книжки и вспоминаю прошлое: театры, города, лишения и успехи. Да! Вот-вот уж пятьдесят лет (шутка ли?), как пел и играл. В одних казенных театрах прослужил 28 лет. И сколько ролей сыграл! И кажется, недурно. Вот тебе и вятский мужичонко.

Страшно злюсь: Как это я, я! И вдруг... сердце захворало. Удивительно! П... да! Законов природы не прейдеши!»

Это письмо Шаляпин написал за 4 месяца до смерти. В Париже до последнего вздоха с ним была рядом не сумевшая принять изменившуюся родину россиянка, а в Москве осталась любимая им иностранка, покинувшая ради своего «высоченного Иль Бассо» солнечную Италию.  

Иола прожила в России 64 года и лишь во времена хрущевской оттепели, в 1960 году, вернулась на родину, где в 1964 году скончалась после продолжительной болезни в возрасте 90 лет.

Из Москвы Иола Игнатьевна взяла с собой только альбомы с фотографиями ее любимого «Иль бассо».        

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

  Издательский дом Маковского